Женщины никогда не бывают так сильны, как когда они вооружаются слабостью
(Иван Бунин)
Книгосфера
04.02.2012
Об эволюции деградации
Единственный вопрос: эволюционирует ли сам Сенчин — и если да, то какую эволюцию он проделывает?..
(Цитируется по тексту рецензии , опубликованной на «Афише» 24.01.2012)
Середина нулевых. Рассказчик — тридцатидвухлетний преуспевающий москвич, сотрудник медиабаингового агентства — тяжело переживает серию личных драм: измену жены, идиотизм партнеров по работе, психическую неадекватность своих подруг и свинское поведение друзей. Юридические проблемы с купленной по ипотеке квартирой усугубляют его хроническую депрессию. Стандартный аудит личности никаких изъянов не выявил бы: рассказчик свободен, трудоустроен, владеет движимым и недвижимым имуществом, однако под внешней «коркой успеха» таится тотальное неблагополучие. Если в «Елтышевых» еще можно было винить «среду», заевшую героев, то в «Информации» — только самого героя, принадлежащего к далеко не «потерянному» поколению, которое выросло на Егоре Летове и при этом занимается самыми пошлыми вещами из тех, что только можно себе представить; ну вы знаете этот московский типаж. «Информация» представляет собой хронику деградации — или даже мумификации, заживо, — такого существа; велик, впрочем, соблазн описать сенчинского медиабайера тургеневской фразой «да он и был мертвец».
«Информация» — крупный, тщательно выстроенный роман: с хорошим ритмом, из хороших сцен — ни разу за 450 страниц не заскучаешь. Объяснить эффект «прилипания» к сенчинскому тексту несложно — чисто психологически: не просто даже жизнь-как-она-есть (хотя и это тоже), а — роман-зеркало, история существа, у которого и голова устроена примерно так же, и дела обстоят похожим образом; у всех ведь — Сенчин умеет это показывать — все более-менее одинаково; еще бы не интересно. При этом, что любопытно, если бы в типографии перепутали порядок страниц, то ничего, пожалуй, не изменилось бы: «черная полоса» она и есть «черная полоса», с любого места.
Единственный вопрос: эволюционирует ли сам Сенчин — и если да, то какую эволюцию он проделывает? Да, пока сенчинские реквиемы не производят впечатление самоповторов, да, они складываются в галерею героев нашего времени — но сколько еще будет историй деградации нашего современника и 3D-портретов в жанре «гадкий я», прежде чем мы услышим, что он загребает дно? Последнее, чего писатели ждут от нынешних литературных критиков, — это советов, чем им заняться; но в случае Сенчина можно нарушить это табу — просто потому, что когда твои читатели, даже самые лояльные, более-менее знают, о чем будет твоя следующая книга, — это сама по себе слишком «сенчинская», тупиковая, депрессивная ситуация: «щелкают годы, а движения никакого», вперед и вверх на севших батарейках. «Информация» — идеальный финальный аккорд большого цикла; а вот теперь самое время выкинуть фортель, сделать нечто неожиданное. Ну да, «артист обязан перевоплощаться»: «напишите комедию в стихах — как Грибоедов»; ну а что, правда ведь.
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.