«Да я даже не могу точно сказать, в каком году случилась номинация. Но, раз никаких призов мне так и не досталось, все это, очевидно, было несерьезно», — так отзывается писательница Ирина Муравьева о попадании своего романа «Веселые ребята» в шорт-лист Букеровской премии. Было это в 2005 году.
Интерес, проявленный к «Веселым ребятам», вполне объясним: Ирина повествовала о жизни молодежи в стране СССР, которая после своего исчезновения оказалась более загадочной и мистической, чем Бермудский треугольник. И несмотря на это герои книги Муравьевой, кажется, вели обычную подростковую жизнь: влюблялись, гуляли и делали глупости. Вот только знака равенства между ними и их современными ровесниками, как ни крути, ставить нельзя: то была другая реальность, в которую по неизвестным до сих пор причинам впала немалая часть мира на целых 70 лет. В ней даже секса не было — а люди все равно рождались. И само по себе разумеется, что такой феномен, как и все необычное, привлекает к себе внимание — возможно, номинация на «букера» частично случилась именно благодаря магнетизму непознанного.
Тем более что живет Ирина Муравьева не в России, а в традиционно контрполярных США — там про СССР, кажется, до сих пор судят в основном по фильму «Красная жара». Впрочем, сама писательница не придает географическим условностям особого значения: «Естественно, моя жизнь каким-то образом отражается в тексте моих романов. Но, тем не менее, заявлять, что жизнь за рубежом вывернула наизнанку мое мировоззрение и мое творчество, нельзя. А уж тем более запрещено надевать на героев национальные шапки. Мы все — индивидуумы. Я постоянно живу в США и не сказала бы, что американцы чем-то в корне отличаются от нас. Да и с “мистической русской душой” мне сталкиваться неприходилось. Могу повторить слова Воланда из“Мастера иМаргариты”: передо мной лишь люди».
Все-таки на «букера» номинируют не просто так: советское прошлое — это, конечно, хорошо. Но советское прошлое глазами реальных, правдоподобных и почти живых людей — уже много лучше. Это достойно, это литература: искусство всегда повествует о времени. И о любви, конечно: «Говорите, женская литература скучна? Ятак недумаю. Да, она почти всегда только олюбви— нокакое литературное произведение автора-мужчины выможете назвать, вкотором основным движущей силой сюжета былобы что-то иное? Серьезное произведение невозможно без любви. Ивопрос, почему люди тянутся залюбовью иищут еевсю свою жизнь несмотря на то,что она— почти всегда мучение, ясчитаю, нужно задавать немне. Могу сказать только, что верю влюбовь, сохраненную напротяжении всей жизни».
Вот и в новой книге Ирины Муравьевой, тезки талантливейшей актрисы все из того же СССР, речь идет о главном чувстве на планете. Книга так и называется: любовь. «Любовь фрау Клейст». Действие книги происходит в наши дни, одна из героинь русская, другая — немка, некоторые ключевые сцены разворачиваются в Штатах. Как говорит автор, такая запутанная география была не придумана ею — она логически вытекла из характеров персонажей: «Фрау Клейст, именем которой назван роман, по своему характеру от меня довольно-таки далека. Я ее — не люблю слово “сочинила” — написала дистанционированно, как будто глядя со стороны. Персонажи моих книг вообще ведут свою собственную, почти независимую от меня жизнь. Как только кто-то появляется на бумаге — он начинает диктовать мне, что и как писать. И я, когда работаю над текстом, всегда чувствую фальшь: мне не удастся заставить героев делать что-то просто потому, что я так захотела».
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
«Да я даже не могу точно сказать, в каком году случилась номинация. Но, раз никаких призов мне так и не досталось, все это, очевидно, было несерьезно», — так отзывается писательница Ирина Муравьева о попадании своего романа «Веселые ребята» в шорт-лист Букеровской премии. Было это в 2005 году. 
