И опять ваш, Аушка, прелестный анекдот напомнил мне одну забавную сценку. Спасибо вам.
Вообразите. Деревенская идиллия. Лето в разгаре, но травы, цветы, кусты и деревья еще свежи и буйны. "Лишь повеет аквилон и закаплют ароматы". Жаркий полдень. К колодцу за водой пришли три деревенские девчонки 10-ти - 12-ти лет. Они пока еще некрасивые: загорелые, жилистые, костистые, но такие худенькие, тонкие, что трудно поверить в их способность носить по два ведра воды на коромысле. В бедных застиранных платьишках, кто с косичками, кто в платочке. Вёдра звякают. Бешено, страшно вращается колодезный ворот. Колодец очень глубокий. Дррры-ды-ды...
За девчонками увязался малыш. Похоже, что он только недавно научился бегать и говорить. И он очарователен. Синеглазая грязноватая мордашка, кудряшки светлые, мягкие, чуть свалявшиеся. Мятая рубашонка прикрывает только спинку и животик, а задок и передок, стало быть, голенькие, загорелые. Видать, он все лето так одет. В руке у него тонкий прутик. В какой-то момент он вдруг взмахивает им и неуклюже бьёт одну из девчонок по подолу. Она взвизгивает и бросается бежать от него вокруг колодца, её подружки тоже айайкают притворно, поддразнивая малыша, и отскакивают от него подальше, изображая испуг и смеясь. А малыш в полном восторге бегает за ними, порой останавливается, топает, тоже весьма театрально, пухлыми босыми ножками, машет прутиком и кричит: "Девки! Заебу, заебу!"
Господи, как давно это было, и это была моя малая летняя родина, и нестерпимо врезАлось в ключицу коромысло. Но какая же благодать текла с неба - на луг, на речку, на розовые, голубые и золотые поля, пахнущие медом. А теперь... А теперь, это "осколки разбитого вдребезги".
Анциферова. Жанна. Сложена
была на диво. В рубенсовском вкусе.
В фамилии и имени всегда
скрывалась офицерская жена.
Курсант-подводник оказался в курсе
голландской школы живописи. Да
простит мне Бог, но все-таки как вещ
бывает голос пионерской речи!
А так мы выражали свой восторг:
«Берешь все это в руки, маешь вещь!»
и «Эти ноги на мои бы плечи!»
...Теперь вокруг нее – Владивосток,
сырые сопки, бухты, облака.
Медведица, глядящаяся в спальню,
и пихта, заменяющая ель.
Одна шестая вправду велика.
Ложась в постель, как циркуль в готовальню,
она глядит на флотскую шинель,
и пуговицы, блещущие в ряд,
напоминают фонари квартала
и детство и, мгновение спустя,
огромный, черный, мокрый Ленинград,
откуда прямо с выпускного бала
перешагнула на корабль шутя.
Счастливица? Да. Кройка и шитье.
Работа в клубе. Рейды по горящим
осенним сопкам. Стирка дотемна.
Да и воспоминанья у нее
сливаются все больше с настоящим:
из двадцати восьми своих она
двенадцать лет живет уже вдали
от всех объектов памяти, при муже.
Подлодка выплывает из пучин.
Поселок спит. И на краю земли
дверь хлопает. И делается уже
от следствий расстояние причин.
Бомбардировщик стонет в облаках.
Хорал лягушек рвется из канавы.
Позванивает горка хрусталя
во время каждой стойки на руках.
И музыка струится с Окинавы,
журнала мод страницы шевеля.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.