Разгар зимы – а значит снова пора ехать в Лондон, любоваться в файв-о-клок видами Биг-Бена,
играть в гольф и шастать по пабам.
Ну, а как!
Эти фотографии, кстати, явственный показатель, что теория о глобальном потеплении весьма и весьма спорна.
37 мороза, лёд, иней и лишь полярные wolfs мелодично щелкают зубами у берегов промёрзшей до дна Темзы.
Герда! Не икай, спляши нам твисты.
Как затейлив мглы узор, изящен льдисто!
«Москва не станет Лондоном» - так пела в своё время одна столичная панк-группа.
Возможно. А вот Лондон крайним севером – легко.
Нужно просто взять обычный советский… Сургут.
Во всяком случае свой Биг-Бен там точно есть!
Первый мой визит в Sure Good town…тьфу, в город Сургут состоялся в июле 2024 года,
во время моей речной «ханты-мансийской кругосветки» Усть-Аха – Кондинский – Ханты-Мансийск – Сургут (На «Заре», «Линде» и «Валдае-Р» соответственно) – о да, это были незабываемые дни, полные речных просторов западно-сибирских рек…
В Сургуте тогда было +32 при ослепительном северном солнце.
31 января этого года солнце было столь же ослепительным, и при этом было слегка прохладно.
37 мороза. Сургут - город климатических контрастов!
Однако именно в этот день мы прошли порядка 17, 5 км, делая по пути такие чудесные кадры,
как вид собора Преображения Господня из сквера Геологов.
Правда, мой православный хватоаппарат «Никон» систематически отказывался работать,
а его объектив систематически покрывался корочкой льда, в которой отражались наши красные, как помидорки лица, а также заиндевевшие ресницы.
В Сургуте хорошо!
Ранним утром на поезде Екатеринбург – Сургут мы пересекли Обь по железнодорожному мосту,
который находится рядом с Югорским мостом- крупнейшим одновантовым мостом в мире.
На выходе из поезда, при -40 градусов по популярной температурной шкале, у вокзала мы стали свидетелями милой картины. Прямо напротив подернутого инеем заснеженного тепловоза ТЭ3
в ларьке около автобусной остановки продавщица отогревала детёныша терминала безналичной оплаты, засунув оный в шерстяную варежку. Трогательная забота. Согревайся, малыш!
Общественный транспорт в Сургуте представлен только автобусами.
Зато автобусный парк новый и бело-зелёные автобусы украшены фирменной символикой – гербом города, коим является черный лис.
Отдельного слова заслуживают остановки общественного транспорта – спецификой региона является то, что они закрытые и оборудованные системой подогрева.
Поэтому вернее говорить не «на остановке», а «в остановке».
Этакие тепловые бункеры, где залётные странники из далекого южного Екатеринбурга могут отогреться, после чего быстрым шагом продолжить свой культурно-развлекательный путь.
Следов распитых фунфыриков и прочих наслоений эпохи неолита мною не замечено.
А вообще, несмотря на древность (для Сибири, разумеется. Год основания 1594 – это один из старейших городов Западной Сибири), Сургут в плане архитектуры город очень молодой.
Большинство зданий постройки позднесоветского или уже новейшего времени.
От прежних времен почти не осталось.
Тоже специфика ХМАО.
Ещё более колоритна здесь столица округа, Ханты-Мансийск, которую построили практически с нуля, начиная с конца 20 века. Результат оказался не всюду эстетичен, но весьма интересен.
Выглядит город целостно, особенно если сравнить с абсолютной архитектурной эклектикой того же Екатеринбурга.
И у Ханты-Мансийска и у Сургута есть своё лицо и они выглядят всё же более целостными.
Для любителей старины же в центре Сургута воссоздана целая деревня из свезённых с разных мест края старинных изб – музей под открытым небом Старый Сургут.
***
Одна из примет (и весьма симпатичных) времени это появление в российских городах многочисленных красочных панно на брандмауэрах (глухих, без окон, торцевых стенах домов – изначально такие стены ставились как преграда для распространения огня на тесных улицах европейских городов. В широком смысле – любая стена без окон).
На севере же эта мода повсеместна, и в некоторых случаях, как, скажем, в Салехарде,
возведена в степень высокого уличного искусства.
Хорошая тенденция.
Сургут тут тоже sure good.
Конечно же, хорош.
Вот, скажем, три панно на проспекте Ленина.
Карта Югры, чтобы гости города, если что, не заблудились.
Чёрный лис в лесу ест тирамису.
И легендарный советский нефтяник Фарман Салманов и нефтяные вышки.
«Я нашёл нефть. Вот» - восклицает тов. Салманов.
А я нашёл тов. Салманова. Вот.
А вообще, в те славные дни 31 января и 1 февраля Сургут сделался красно-синим.
И не от морозов, однако. Что сибирякам какие-то 35-37 мороза?
Это, что ли, повод перестать есть мороженое на улице?
А красно-синим город стал от многочисленной (в три человека) шумной торсиды екатеринбургского СКА по хоккею с шайбой, приехавших на матчи Студенческой Хоккейной лиги с местным клубом.
Фаера, барабаны, чад кутежа и стикеры. Всё, как мы любим.
В общей феерии к нам примкнули даже несколько местных обитателей –
скажем, памятник Петру и Февронье в этнодеревне Старый Сургут
или чёрный лис, пожелавший остаться неизвестным, там же.
На цветах, однако! Красно-синих.
Что касается спортивной составляющей, то оба матча прошли в упорной красивой борьбе
и лишь в концовке обоих матчей уральский коллектив буквально вырвал победу у упорных хозяев – 10:4 и 9:3 в пользу гостей.
Волевые победы на "флажке", понимаешь!
Большой праздник большого спорта в красно-синих цветах!
Ну и в завершение своего краткого, но яркого, как солнечный зимний день в Заполярье,
рассказа про Сургут, пару слов про легендарный сургутский «Биг Бен» (на самом деле, школу иностранных языков).
Здание было построено в 2004 году местным бизнесменом Евгения Барсовым.
Весьма точно копирует оригинал, хотя и меньше по размерам.
Часы на башне изготовлены как раз-таки в United Kingdom.
(А вот цветные витражи – в Екатеринбурге!)
Часы не функционируют уже много лет – вначале по просьбе жителей окрестных домов отключили бой, а потом, после смерти часовщика, хорошего друга бизнесмена,
остановились и сами стрелки. Как объяснил Е.Барсов, часы можно снова запустить, но он не делает этого в память об ушедшем друге.
C лёгкой руки разных там похожих на перезрелые одуванчики блоггиров
здание сие принято ругать за безвкусность и неуместность в северных реалиях.
Что сказать.
В целом я, конечно, разделяю стремление к самобытности.
Скажем, в г. Белоярском того же ХМАО краеведческий музей выполнен в стиле гигантского чума. И это здорово и колоритно.
А вот в Дудинке, рядом с прекрасным и выдержанным зданием музея на набережной
находится ещё один «Биг-Бен» с часами, высотой метра четыре.
Выглядит мило, но достаточно комично.
Однако, в случае «Биг-Бена» сургутского с одуванами не соглашусь категорически.
Для сурового северного города, не имеющего множества сохранившихся достопримечательностей, бывшего края бараков для ссыльнопоселенцев (это тоже часть истории этого края, что уж) строение это выглядит весьма необычно и свежо, особенно на фоне стандартных окрестных домов. Типовых многоэтажек времён Фолклендской войны.
Тьфу, брежневской эпохи.
А также служит объектом привлечения туристического внимания
и весёлых шуток и фотосессий в стиле :
« - Ты где? – Да вот случайно в Лондон улетел».
Пойдёт.
Одобрено тов. поэтом.
Ну а самобытные здания в Сургуте обязательно ещё появятся.
Ты знаешь, всё ещё будет.
фото: https://photos.app.goo.gl/9z5CqZXJqGP4kYbD9
t.me/wolniyveter телеграм-канал о романтике дальних странствий
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
