Всякий раз, когда заходит речь об истоках творчества, на ум мне приходит финальная сцена рассказа Рюноскэ Акутагавы «Муки ада». В ней по приказу сумасбродного владыки на глазах придворного художника сжигают его любимую дочь.
Первым желанием живописца было броситься к ней на помощь. Однако он тут же замер и жадно стал впитывать картину мук самого близкого ему человека, чтобы потом это зрелище запечатлеть на холсте.
Всего интереснее, что если секундой ранее он едва не лишился рассудка, то теперь глаза его сияли восторгом и вид корчащейся в огне девушки захватил его без остатка. Придворные затаив дыханье смотрели на него, потому что в эти мгновенья он выглядел точь в точь как новоявленный будда.
Нет, я ни в коем случае не утверждаю, что поступок японского мастера кисти достоин подражания, но и осуждать его не берусь, тем более, что живописец, написав потрясшую всех, кто ее видел, картину, на которой в красках была запечатлена горевшая заживо дочь, тут же повесился. Такие вот дела.
Видимо, все-таки прав был художник эпохи позднего Возрождения Паоло Веронезе, когда перед лицом священного трибунала инквизиции сказал:
- Мы, живописцы, пользуемся теми же вольностями, какими пользуются поэты и сумасшедшие.
Вот как бы только не ошибиться, определяя, кто есть кто.
Октябрь. Море поутру
лежит щекой на волнорезе.
Стручки акаций на ветру,
как дождь на кровельном железе,
чечетку выбивают. Луч
светила, вставшего из моря,
скорей пронзителен, чем жгуч;
его пронзительности вторя,
на весла севшие гребцы
глядят на снежные зубцы.
II
Покуда храбрая рука
Зюйд-Веста, о незримых пальцах,
расчесывает облака,
в агавах взрывчатых и пальмах
производя переполох,
свершивший туалет без мыла
пророк, застигнутый врасплох
при сотворении кумира,
свой первый кофе пьет уже
на набережной в неглиже.
III
Потом он прыгает, крестясь,
в прибой, но в схватке рукопашной
он терпит крах. Обзаведясь
в киоске прессою вчерашней,
он размещается в одном
из алюминиевых кресел;
гниют баркасы кверху дном,
дымит на горизонте крейсер,
и сохнут водоросли на
затылке плоском валуна.
IV
Затем он покидает брег.
Он лезет в гору без усилий.
Он возвращается в ковчег
из олеандр и бугенвилей,
настолько сросшийся с горой,
что днище течь дает как будто,
когда сквозь заросли порой
внизу проглядывает бухта;
и стол стоит в ковчеге том,
давно покинутом скотом.
V
Перо. Чернильница. Жара.
И льнет линолеум к подошвам...
И речь бежит из-под пера
не о грядущем, но о прошлом;
затем что автор этих строк,
чьей проницательности беркут
мог позавидовать, пророк,
который нынче опровергнут,
утратив жажду прорицать,
на лире пробует бряцать.
VI
Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот еще резон,
что это - временный, но выход
за скобки года, из ворот
тюрьмы. Посмеиваясь криво,
пусть Время взяток не берЈт -
Пространство, друг, сребролюбиво!
Орел двугривенника прав,
четыре времени поправ!
VII
Здесь виноградники с холма
бегут темно-зеленым туком.
Хозяйки белые дома
здесь топят розоватым буком.
Петух вечерний голосит.
Крутя замедленное сальто,
луна разбиться не грозит
о гладь щербатую асфальта:
ее и тьму других светил
залив бы с легкостью вместил.
VIII
Когда так много позади
всего, в особенности - горя,
поддержки чьей-нибудь не жди,
сядь в поезд, высадись у моря.
Оно обширнее. Оно
и глубже. Это превосходство -
не слишком радостное. Но
уж если чувствовать сиротство,
то лучше в тех местах, чей вид
волнует, нежели язвит.
октябрь 1969, Коктебель
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
