Богуслава

Венок для милого

Глава 1. Незаконная ведьмина дочь

Ярмарка в Затонье была событием, ради которого местные жители неделями копили медяки, доставали из сундуков лучшие платья и рубахи, и даже старый мельник Тихон брился дважды в год — на Праздник Урожая и на Ярмарку.

Богуслава любила ярмарку.

Не потому, что её там ждали. А потому, что там можно было стоять у лотка с леденцами, вдыхать запах жжёного сахара и делать вид, что она пришла не одна. Что она тоже часть этого шумного, пёстрого, живого мира.

— Идёт, идёт, — прошелестело за спиной. — Гляньте, как вырядилась.

Она не обернулась. Юбка на ней была чёрной, как и положено ведьме, но рубаху она надела белую, с вышивкой по вороту. Мать вышивала ещё до её рождения — кривыми, но старательными стежками. Ромашки. Обычные, жёлто-белые.

— Кривозубая, — добавил кто-то.

Богуслава чуть улыбнулась. Зубы у неё действительно росли как им вздумается. Верхний резец чуть наезжал на нижний, и улыбка выходила неровной, словно придуманной ребёнком.

— Хромоножка. Костлявая. Глаза как у покойника.

Она остановилась у лотка с пряниками и медленно повернулась к стайке девушек, сбившихся у прилавка с лентами. Те сразу сделали вид, что увлечены кружевами.

— Вы забыли, — сказала Богуслава громко, с видимым удовольствием, — что я ещё и незаконная ведьмина дочь. Это, между прочим, главный мой козырь.

Повисла тишина. Даже торговец пряниками перестал пересчитывать товар.

— А ещё я ем летучих мышей на завтрак и сплю в гробу, — продолжила она, шагнув ближе. — Хотя нет, гроб у меня только для гостей.

Девушки побледнели. Одна из них — та самая, что шептала «кривозубая», — мелко перекрестилась.

Богуслава улыбнулась ещё шире и помахала им пальцами, сложенными в подобие то ли благословения, то ли проклятия.

— Хорошего дня.

Она развернулась и пошла прочь, стараясь ступать ровно, но хромая нога предательски подворачивалась на каждом третьем шаге. Она не оборачивалась. Нельзя. Пусть думают, что ей всё равно.

Им и в голову не придёт, что, отойдя за телегу с сеном, она прижалась лбом к шершавому дереву и зажмурилась.

— Жизнь коротка, — прошептала она себе, как заклинание. — Глупо тратить её на то, чтобы нравиться людям.

Сзади кто-то громко и требовательно мяукнул.

Она открыла глаза и увидела на телеге Матвея. Кот был чудовищно толст, чёрно-бел, с наглой мордой пожизненно сытого существа. Он сидел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на неё с выражением крайнего неодобрения.

— Что? — спросила Богуслава. — Я держалась молодцом.

Матвей зевнул, демонстрируя розовую пасть и полный набор острых зубов.

— Вот и я говорю, — вздохнула она. — Пойдём. Купим тебе рыбу.

Глава 2. Кот Матвей и ворона Глафира

Их дом стоял на отшибе, там, где тропинка в Затонье сворачивала к лесу. Его боялись. Когда-то давно, ещё до Богуславы, у крыльца кто-то рассыпал соль. Мать тогда смеялась и говорила, что соль — хорошая приправа к каше. Но соль лежала до первого дождя, и никто не осмеливался её убрать.

— Матвей, — сказала Богуслава, доставая из корзины рыбину, купленную у старого рыбака за три монеты и одно заговорённое от зубной боли слово. — Вот твой ужин. Хотя, учитывая твои размеры, это скорее прелюдия к ужину.

Кот не удостоил её ответом, а подхватил рыбу и потрусил в дом.

— Вернулась, — раздался скрипучий голос с наличника.

Глафира, ворона, сидела на притолоке, склонив голову набок. Одно крыло у неё было чуть искривлено, но это не мешало ей летать. Это мешало ей любить других птиц. Ворона была старой, мудрой и злой, как голодный судья.

— Вернулась, — согласилась Богуслава.

— Тебя снова обсуждали.

— Меня всегда обсуждают. Я — лучшее развлечение этой деревни после драки мельника с женой.

Глафира каркнула — это было похоже на смех.

— Купила себе леденец?

— Нет.

— Пряник?

— Нет.

— Тогда зачем ходила?

Богуслава села на крыльцо, вытянула ноги. Ноги были длинные, тощие, и правая ступня подворачивалась внутрь.

— Хотела посмотреть, как живут люди.

— И как?

— У них красивые ленты. И девушки с ровными зубами.

— Звучит отвратительно, — заметила Глафира.

— Согласна.

Из дома вышел Матвей, уже расправившийся с рыбой, и разлёгся на коленях у Богуславы. Она запустила пальцы в его густую шерсть.

— А если никто никогда меня не полюбит? — спросила она тихо.

Матвей заурчал.

— Это зависит от того, сколько ты за это заплатишь, — сказала Глафира и перелетела на перила, поближе.

— Ты же знаешь, — Богуслава не подняла головы, — у меня ничего нет. Только вы. И ещё два камня, которые даже продать нельзя, потому что отец оставил.

Глафира склонила голову на другой бок.

— Тогда, может, стоит найти того, кто не требует платы?

— Таких не бывает.

— Бывают. Просто они не ходят на ярмарку.

Глава 3. Два белых сапфира

В комнате Богуславы, под половицей у окна, лежал мешочек из тёмного бархата. Внутри — два белых сапфира. Они были белыми, как слепые глаза зимы, и холодными на ощупь, даже если держать их над свечой.

Мать отдала ей камни пять лет назад, перед тем как слегла в последний раз.

— Это от отца, — сказала она.

— Кем он был? — спросила тогда Богуслава, хотя спрашивала уже сотни раз.

— Человеком, — ответила мать и закрыла глаза.

Больше она не говорила. Только сжимала руку дочери и дышала так, словно каждый вдох был украден у кого-то.

А потом её не стало.

И с тех пор камни лежали под половицей.

Богуслава достала их сейчас, рассыпала на ладони, поднесла к окну. В лунном свете сапфиры отливали голубым, как замёрзшая вода.

— Кто ты был, папа? — спросила она.

Камень мигнул.

Она замерла.

Сапфиры не светились. Они откликались. Словно внутри них просыпалось какое-то древнее тепло, когда она думала о том, о чём не позволяла себе думать даже наедине.

— Любовь, — произнесла она шёпотом. — Это ведь ты, да?

Камни потеплели.

— Вы чувствуете, когда я... когда я...

Она не смогла договорить.

Потому что плакать при Матвее и Глафире было нельзя. Они единственные, рядом с кем можно было молчать. Но плакать — нет. Всё-таки, она была их хозяйкой, пусть и с этим статусом они категорически не соглашались.

— Убери, — сказала Глафира из своего угла. — Нечего будить то, что спит.

— А если я хочу его разбудить?

— Разбудишь — придётся отвечать.

Богуслава спрятала камни в мешочек, а мешочек — в карман.

— Я устала отвечать, — сказала она. — Завтра мне шестнадцать. Знаешь, что это значит?

— Значит, ты станешь взрослой и ещё более невыносимой, — проворчала ворона.

— Это значит, что я буду ждать любви ещё ровно один год. А потом займусь ворожбой.

Глафира каркнула.

Матвей открыл один глаз.

— Мяу.

— Именно, — кивнула Богуслава. — Я серьёзно.

Глава 4. Шестнадцать

Утро началось с дождя.

Богуслава стояла у окна, смотрела, как капли барабанят по листьям лопуха, и думала, что дождь в день рождения — это, наверное, к слезам.

Собственно, как и солнечная погода. Как и снег. Как и туман.

В любой день её рождения было к слезам.

Другим девушкам в шестнадцать дарили бусы, зеркальца, ткани на приданое. Им пели песни, водили хороводы, желали женихов. Для Богуславы в этом году не пришла даже мать рыбака, которая за несколько медяков приносила ей по утрам молоко.

Дождь размыл тропинку, и молочница, видно, решила не рисковать.

— С днём рождения, — сказала Богуслава сама себе.

Голос получился деревянным.

— Зато не придётся выбирать, кому разбить сердце, — продолжила она бодрее. — Разбивать его будут мне.

Она нарочно засмеялась. Смех вышел слишком громким, слишком пустым, как звон разбитого кувшина.

Матвей подошёл и сел у её ног.

— Мяу.

Она опустилась на корточки, погладила его.

— Ты единственный мужчина, который меня выносит.

— Скажи спасибо, что я вообще ещё здесь, — вставила Глафира с печки.

— Спасибо, — серьёзно кивнула Богуслава. — Глафира, а у ворон бывает любовь?

— Бывает. Если другая ворона украла что-то очень блестящее.

— Это не любовь. Это зависть.

— А в чём разница?

Богуслава поднялась, и лицо её вдруг стало очень взрослым.

— Разница в том, что я хочу, чтобы кто-то выбрал меня. Не за блестящее. Не за приворот. Просто... выбрал. Как выбирают в детстве, когда делятся на команды. Только чтобы выбрали первым.

— А ты?

— А я всегда оставалась последней. Или вообще не оставалась.

Она решительно вышла из дома под дождь.

— Ты куда? — крикнула Глафира.

— Заниматься ворожбой. Как и обещала.

Глава 5. Ворожба

Старые книги мать прятала в погребе, под мешками с мукой. Точнее, под тем, что когда-то было мукой. Теперь там жили моль и мыши, но книги сохранились — толстые, пахнущие сыростью и временем.

Богуслава спустилась по скрипучей лестнице, зажгла свечу и устроилась на перевёрнутом бочонке.

— Так, — пробормотала она, листая страницы. — «Приворот на лунную воду»... «Заговор на яблоко»... «Шепоток на след»... Всё не то.

Она уже знала, что ищет. Венок. Старинный обряд, о котором когда-то, ещё при жизни, рассказывала мать. Венок, сплетённый в ночь шестнадцатилетия, брошенный в реку на рассвете, должен был найти того, кто предназначен.

— «Возьми травы, собранные в час, когда солнце умирает, — читала она вслух. — Ленту девичью, носившую не менее трёх дней. Волос свой. И то, что дороже всего. И сплети венок, и произнеси слова...»

Она перевернула страницу.

— «И отнеси к воде тёмной, и брось, не оборачиваясь...»

Дальше шла строчка на старом наречии. Богуслава напряглась, разбирая полустёртые буквы.

— «Приведи ко мне того, кому я отдам самое дорогое».

Она перечитала.

— Хм. Должно быть, означает того, кто станет моим суженым, — пробормотала она. — Того, кто ответит на мою любовь. Логично же?

— Логика — не твой конёк, — каркнула Глафира, заглядывая в погреб через окошко под потолком.

— Вот и проверим.

Она нашла рецепт венка. Ингредиенты были... экзотическими.

— «Три капли росы с кладбищенского креста», — читала она. — Есть. Это моя специализация.

— «Волос девственника». — Тут она задумалась. — А не подойдёт волос кота?

— Не мечтай, — фыркнула Глафира.

— «Хвост лягушки». — Она поморщилась. — Бедная лягушка.

— Бедной будет не лягушка, а твой суженый, — сказала Глафира.

Глава 6. Ингредиенты

Ночью Богуслава отправилась на кладбище. Это было её любимое место в окрестностях Затонья. Здесь было тихо, здесь никто не шептался за спиной, и единственными, кто видел её, были кресты и камни.

Росу с креста она собрала, стараясь не думать о том, что тревожит чужие могилы.

— Простите, — прошептала она покосившемуся кресту, — я не для злого дела. Ну... не для очень злого.

С волосом девственника оказалось сложнее. Проблема была не в том, чтобы найти девственника — в Затонье их было полно. Проблема была в том, чтобы добыть его волос незаметно.

Помог случай. Вернее, помогла деревенская баня, у которой дежурила Глафира.

— Вон тот, — указала она клювом, когда Богуслава подошла. — Тот, который боится.

— Который боится?

— Всех. И особенно женщин. Видишь, он зашёл в баню, перекрестившись дважды.

Это был рыжий паренёк, сын плотника, с вечно испуганными глазами. В бане он оставил на лавке горсть рыжих волос с расчёски.

— Даже как-то жаль его, — сказала Богуслава, пряча волосы в мешочек.

— Жалей лучше себя, — каркнула ворона.

Хвост лягушки добыл Матвей. Причём принёс его без самой лягушки, что было к лучшему. Для лягушки, по крайней мере.

— «Перо девятилетней вороны» — это, очевидно, твоё, — сказала Богуслава, глядя на Глафиру.

— Подавись, — гордо ответила ворона, выдёргивая клювом перо из крыла. — Но учти, я запомню это как долг.

— Молоко чёрной козы. — Это было сложно, но коза мельника оказалась не такой уж чёрной. «Тёмно-серая, — успокоила себя Богуслава, — в темноте сойдёт».

И, наконец, «собственная слеза».

Вот с этим было хуже всего. Слёзы не приходили по заказу. А когда приходили — Богуслава тратила их на подушку, на рубаху, на что угодно, только не на магию.

— Плачь, — сказала Глафира.

— Не могу. Уже не хочу.

— Вспомни что-нибудь грустное.

— Вспоминаю. Только грустное у меня всё какое-то... смешное.

Но вечером, глядя на то, как Матвей, развалившись на её кровати, вылизывает себе лапу, а Глафира что-то ворчит на потолке, она вдруг поняла, как ей повезло с ними. И от этого «повезло» внутри что-то сдвинулось, и одна-единственная слеза, тёплая и солёная, скатилась в маленький флакончик.

— Готово, — прошептала она.

Глава 7. Венок

Она плела его на рассвете. Травы, собранные в час, когда солнце умирает, оказались горькими и пахучими. Белые цветы — ромашки, как на рубахе, — перемежались с чёрными ягодами. Серебряную нить она вытянула из старого материнского платья. А потом, поколебавшись, вплела один из белых сапфиров.

— Ты с ума сошла, — сказала Глафира. — Это единственное, что у тебя есть.

— Именно поэтому, — ответила Богуслава. — Венок должен содержать то, что дороже всего. Это камень.

— А душа?

— Душа — не камень.

— Ты сама удивишься, насколько это одно и то же.

Матвей тем временем попытался съесть половину заготовок, и Богуславе пришлось отгонять его веником. Это было единственное, что кот уважал.

Венок получился одновременно красивым и совершенно жутким. Белые цветы, чёрные ягоды, серебряная нить, сухие травы и белый сапфир, холодно мерцающий в самом центре.

— Отыщи его, милый, желанный, — прошептала она, глядя на своё творение. — Я тебе свою душу отдам.

— Не говори «душу отдам», — проворчала Глафира. — Никогда не говори «душу отдам». Особенно если не знаешь, кто слушает.

Глава 8. Река

Ночь была тёмной, и река, скрытая туманом, казалась дорогой в никуда. Богуслава стояла на берегу, сжимая венок. Пальцы были холодными, сердце колотилось.

— Ну что, — сказала она вслух. — Пора.

Она размахнулась и бросила венок в воду.

Он упал на тёмную гладь, и на мгновение показалось, что сейчас утонет. Но нет. Он качнулся, выровнялся и поплыл.

Против течения.

Богуслава замерла.

Река в этом месте текла на восток. Венок же упрямо двинулся на запад, к старому мосту.

— Ну конечно, — выдохнула она. — Даже мой жених уже спорит с законами природы.

Она подхватила юбку и пошла за ним. Хромая нога вязла в мокрой траве, но она не останавливалась.

Она шла за венком, как за белой звездой, качающейся на чёрной воде. И впервые за долгое время ей не было смешно.

Было страшно.

И немного — странно — хорошо.

Глава 9. Тот, кого она ждала

Венок прибился к берегу возле старого моста.

Там, на перевёрнутой лодке, сидел человек. Он был молод, лет восемнадцати, не больше. Тёмные волосы, простое дорожное платье, на коленях — открытая книга.

Увидев венок, он поднялся и подошёл к воде.

Богуслава стояла в тумане, не зная, что делать. Выйти? Спрятаться? Закричать: «Не трогай, это моё»?

— Эй, — негромко сказал он. — Венок. И сапфир в нём. Кто-то выбрал дорогой способ утопить деньги.

Она вышла из-за куста.

— Это моё.

Он обернулся.

— Твоё? Поздравляю. У тебя очень наглый венок. Он плыл против течения.

— Знаю.

— Против течения — это... неправильно.

— Я тоже.

Он чуть прищурился.

— Ты Богуслава, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— В деревне только о тебе и говорят.

— И что говорят?

— Что ты ведьмина дочь. Что у тебя глаза как у покойника. И что тебя лучше обходить стороной.

— И ты не боишься?

Он задумался.

— Боюсь, — честно ответил он. — Но венок слишком красивый, чтобы его не подобрать. Кто плетёт такие?

— Тот, кого лучше обходить стороной, — усмехнулась Богуслава.

— Я — Марк, — сказал он. — Ученик аптекаря из Сольвы. И я, кажется, украл твой венок.

— Не украл, — ответила она. — Он сам к тебе приплыл.

— В этом и проблема, — сказал Марк. — Я не люблю, когда вещи сами приплывают.

— Почему?

— Обычно это значит, что за ними кто-то тянет за ниточку.

Богуслава подошла ближе. Теперь она могла разглядеть его лицо. Обычное. Даже скорее приятное. Но главное — в его глазах не было ни страха, ни жалости. Только любопытство.

— Меня зовут Марк, — повторил он. — А тебя?

— Ты же сказал, что знаешь.

— Хочу услышать от тебя.

— Богуслава. Незаконная ведьмина дочь. Кривозуба, хрома и костлява.

— А ещё?

— А ещё я только что бросила в реку венок, и он привёл меня к тебе. Это значит, что ты — мой суженый.

Он моргнул.

— Что?

— Шучу, — быстро сказала она. — Это просто венок. Река странная. Ты странный. Я странная. Всё сходится.

Марк посмотрел на венок, потом на неё.

— Знаешь, — сказал он, — ты первая, кто в этой деревне не пытается меня прогнать.

— А за что тебя гнать?

— Я приехал скупать редкие травы. И лечить людей. Значит, я либо шарлатан, либо колдун.

— Либо то и другое, — кивнула Богуслава. — Добро пожаловать в Затонье.

Он улыбнулся.

И это была странная улыбка. Не насмешливая. Не жалостливая. А улыбка человека, который узнал в толпе чужого.

Глава 10. Приворот не работает

Богуслава ждала.

Прошёл день, другой, третий. Марк жил в доме старосты, куда его поселили с большим недоверием и малой платой. Он ходил по лесам, собирал травы, и время от времени встречал Богуславу.

И ничего.

Она смотрела на него и ждала: вот сейчас он посмотрит на неё долгим, полным обожания взглядом. Вот сейчас скажет: «Богуслава, я не могу без тебя жить».

Но он говорил:

— Добрый день. Как дела?

И всё.

— Это неправильно, — шептала она Матвею. — Венок должен был подействовать.

— Может, венок не так понял, — отвечал Матвей, вылизывая лапу.

— Что значит «не так понял»? Я же ясно сказала: «Отыщи его, милый, желанный».

— А он и отыскал. Просто Марк пока не знает, что он «милый» и «желанный».

— Как ему это сказать?

— Мяу.

— Спасибо, очень информативно.

Тогда Богуслава решила действовать. Старые книги подсказали ей пару «безотказных» методов.

Сначала она незаметно подсунула ему заговорённую конфету.

— Очень вкусно, — сказал Марк. — У тебя ещё есть?

Она дала.

Он съел.

Любви нет.

Потом было магическое зелье. Она сварила его из корня валерианы, мёда, мяты и ещё каких-то трав, которые должны были «воспламенить сердце».

— Что это? — спросил Марк, нюхая кружку.

— Чай. Новый. Попробуй.

Он выпил.

— Вкусно. Похоже на валериану.

— И всё?

— А что ещё?

— Ну... как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо. Кстати, у тебя есть ромашка? Мне нужно для настойки.

Богуслава почувствовала, как внутри закипает отчаяние.

— Возможно, дело в том, что он просто не дурак, — заметил Матвей, когда она вернулась домой.

— А может, дело в том, что у него уже есть кто-то? — предположила Глафира.

— Нет у него никого, — буркнула Богуслава. — Я спрашивала.

— Спрашивала?

— Осторожно.

— Как именно?

— Спросила: «У тебя есть кто-то?» А он ответил: «Есть. Например, мама».

Глафира каркнула, и это был явно смех.

Вечером того же дня Богуслава сидела на крыше своего дома, свесив ноги, и размышляла. Матвей лежал рядом, свесив лапу с края. Глафира сидела на трубе и делала вид, что смотрит вдаль.

— Я решила, — заявила Богуслава, запуская в небо щепку. — Любовь — это сбой в работе человеческого организма.

Глафира приоткрыла один глаз.

— И с каких пор?

— С тех самых пор, когда венок приплыл к человеку, который ест заговорённые конфеты и не чувствует ровным счётом ничего.

— Он сказал «очень вкусно», — напомнил Матвей.

— Вот именно! Вкусно! Не «Богуслава, я не могу без тебя дышать», не «ты пронзила моё сердце», а «вкусно». Это диагноз.

— Чей? — уточнила Глафира.

— Мой. Я влюбилась в человека с желудком вместо сердца.

Она замолчала, глядя, как звёзды медленно проступают на тёмном небе.

— Вот смотри, — продолжала она уже тише, обращаясь к Матвею. — Человек рождается один. И умирает один. А в промежутке носится по земле с криком «полюби меня». Это же безумие.

— Мяу.

— Согласен. Но почему тогда я тоже ношусь? Объясни мне, как философ. У тебя же девять жизней. Ты должен был что-то понять.

Матвей перевернулся на спину и подставил живот прохладному воздуху.

— Мяу, — сказал он с видом существа, постигшего тайну бытия.

— В том-то и дело, — кивнула Богуслава. — В этом мире есть только два вида любви: голод и сон. Если тебя тянет к человеку — это голод. Если ты с ним засыпаешь — это привычка. Всё остальное придумали поэты.

Глафира громко каркнула.

— Что? Не согласна? — вскинулась Богуслава.

— Ты говоришь глупости с таким видом, будто их прочитала в очень старой книге.

— А я и прочитала. В старой. В очень.

— В какой?

— В той, что мы с матерью писали. Собственной кровью и слезами.

Глафира замолчала. А Матвей вдруг перестал мурчать.

Богуслава перевернулась на живот и уткнулась лбом в тёплую шерсть.

— Я знаю, что вру, — прошептала она так тихо, чтобы услышал только Матвей. — Я всё это выдумала. И про голод, и про сон. Просто когда говоришь, что любовь — сбой, не так обидно, что сбой не случился с тобой.

Матвей лизнул её в лоб.

Глафира сделала вид, что смотрит вдаль.

Глава 11. Первое настоящее общение

Дождь застал их на дальнем лугу, где Марк собирал золототысячник, а Богуслава делала вид, что ей просто срочно понадобились пижма и зверобой.

— Вот это ливень, — сказал он, прикрывая корзину с травами.

Они укрылись под большой раскидистой елью. Ветви были густыми, но вода всё равно просачивалась.

— Почему ты со мной разговариваешь? — спросила Богуслава.

Марк посмотрел на неё с удивлением.

— А почему я не должен?

— Потому что все в деревне считают меня ведьмой. И потом, я некрасивая. И хромая. И...

— Ты сама это говоришь, — перебил он. — Постоянно. Я заметил: ты начинаешь перечислять свои недостатки раньше, чем кто-то успевает подумать о них.

Богуслава замолчала.

— Как будто... — Марк задумался, подбирая слова. — Как будто ты опережаешь удар.

Она хотела ответить колкостью, но что-то в его голосе остановило её.

— Я не опережаю, — сказала она наконец. — Я просто называю вещи своими именами.

— Нет. Ты отказываешь себе в праве быть увиденной. Говоришь «я некрасивая» — и другим не нужно смотреть. Говоришь «я странная» — и другим не нужно спрашивать. Это удобно.

— Кому удобно?

— Тебе. Потому что если они не смотрят, они не могут отвергнуть. Ты уже отвергла себя раньше них.

Богуслава прищурилась. В её глазах мелькнуло что-то острое, но тут же погасло.

— Ты слишком много понимаешь для человека, который знаком со мной пять дней.

— Я не понимаю. Я просто наблюдаю. Ты сама сказала: я невыносим.

— Это была ошибка.

— Ага. Слабость в броне.

Она вдруг засмеялась. Не так, как всегда — с вызовом, с прищуром. А по-другому. Будто камешек, застрявший в ботинке, наконец выпал.

Дождь закончился. Они вышли из-под ели, и мокрые травы блестели в лучах выглянувшего солнца.

— Знаешь, — сказала Богуслава, глядя, как капли стекают с листьев, — я часто прихожу сюда. Когда хочется поговорить с кем-нибудь, кто не ответит.

— Почему?

— Потому что с деревьями можно быть честной.

Марк кивнул.

— Понимаю. Я разговариваю с рекой.

— И что она тебе говорит?

— Ничего. Но у неё хорошее слушание.

Они пошли к деревне. У самой околицы Богуслава остановилась.

— Марк, — сказала она.

— Да?

— Ты прав. Я опережаю удар. Но знаешь, что самое паршивое? Я делаю это так давно, что уже не знаю, кто я без этой защиты. Может, меня и нет. Есть только колючки.

Она развернулась и пошла к своему дому, прихрамывая сильнее обычного. Марк смотрел ей вслед, и в его глазах было нечто, чего он сам пока не мог назвать.

Глава 12. Разговор о душе

Через два дня Марк пришёл к её дому с корзиной каких-то кореньев. Остановился у калитки, не решаясь войти. Из-за забора торчала голова Глафиры.

— Чего встал? — каркнула ворона. — Входи. Она всё равно о тебе говорила.

— Что? — спросил Марк.

— С утра до вечера. Если у тебя уши не горели, ты, видимо, из камня.

Из дома вышла Богуслава. Вид у неё был такой, будто она только что решала, что важнее: достоинство или любопытство. Любопытство победило.

— Ты чего? — спросила она, опершись на столб калитки.

— Принёс тебе корень валерианы. Ты вроде говорила, что он у тебя закончился.

— А я вроде говорила, что ты невыносим.

— И это тоже. Но корень всё равно возьми.

Она взяла. Потом, поколебавшись, отступила:

— Заходи. Только недолго.

Он зашёл.

И остался.

Сначала они говорили о травах. Потом о деревне. Потом, как-то незаметно, о жизни.

— Знаешь, что самое смешное? — говорила Богуслава, разливая по кружкам отвар. — Люди боятся смерти. Постоянно. Каждый день. А ведь смерть — это единственное честное событие в жизни. Всё остальное — враньё. Любовь — враньё. Надежда — враньё. Счастье — просто промежуток между двумя враньями.

Марк отхлебнул отвар.

— Ты сама это придумала?

— А что, не похоже?

— Похоже. Слишком гладко. Как будто ты долго репетировала.

Богуслава фыркнула.

— Я не репетирую. Я вообще не готовлюсь к разговорам. Они со мной случаются.

— Врёшь.

— Что?

— Ты всё время готовишься. Даже сейчас. Ты уже придумала, что ответишь мне на следующую фразу.

Она открыла рот. Закрыла.

— Ну, допустим. И что?

— Ничего. Просто странно. Люди, которые не готовятся, спотыкаются. А ты всегда бьёшь точно.

— Потому что я умная.

— Потому что ты боишься.

— Чего?

— Того, что если не скажешь первая, то кто-то скажет за тебя. И сделает больнее.

Богуслава отставила кружку.

— А ты, как я погляжу, тоже готовишься, — парировала она.

Марк улыбнулся.

— Нет. Я просто наблюдаю. Ты же сама сказала: я невыносим.

— Это была ошибка.

— Ты уже это говорила.

— Значит, повторяю.

Они вышли к реке. Солнце садилось, окрашивая воду в оранжевый.

— Вот скажи, — сказала Богуслава, — ты ведь учёный. Или почти учёный. Ты веришь в душу?

— Верю.

— А я нет.

— Совсем?

— Ну, как тебе сказать. Если душа и есть, то она какая-то бесполезная. Её не увидеть, не потрогать, не продать.

— А зачем её продавать?

— А зачем её иметь, если её нельзя продать?

Марк остановился.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Вот смотри. У меня есть кот. Он тёплый. У меня есть ворона. Она умная. У меня есть травы. Они горькие, но полезные. Всё это можно увидеть, потрогать, выпить, погладить. А душа? Это как вторая тень в пасмурный день.

— Душа — это то, что болит, когда ты один, — сказал Марк.

Богуслава споткнулась.

— Что?

— Когда у человека нет никого, у него болит душа. Или сердце. Или как ты это называешь. Если бы души не было, одиночество было бы просто пустотой. А оно жжётся. Значит, что-то есть.

Она помолчала.

— Красиво, — наконец сказала она. — Но глупо.

— Почему?

— Потому что если бы у меня была душа, я бы уже продала её. Дорого. Со всей этой болью. С этой жжущей пустотой. Продала бы и купила... леденец.

— Леденец?

— Ну, или пряник. Или новые сапоги. Или... не знаю. Право быть обычной.

Она сказала это и тут же пожалела. Слишком обнажённо. Слишком по-настоящему.

Марк ничего не ответил.

Они дошли до моста.

— Я пойду, — сказала она.

— Богуслава.

— Что?

— Ты не умеешь притворяться, что тебе всё равно.

— Умею. Просто ты не тот, перед кем работает моё притворство.

— Это почему?

— Потому что ты смотришь не туда, куда показывают.

И ушла.

А он ещё долго стоял на мосту, глядя, как река несёт куда-то прошлогодние листья.

Глава 13. Почему она стала такой

Ей было семь, когда впервые стало понятно, что с ней что-то не так.

Девочки водили хоровод на празднике. Богуслава стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и ждала, когда позовут.

— Можно мне? — спросила она.

— Нет, — ответила румяная Агнешка, дочь кузнеца. — Мама сказала, что тебя нельзя в круг. Ты принесёшь неурожай.

— Я не принесу. Я только посмотрю.

— Нельзя.

Она отошла и села на лавку у кузницы. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только внутри стало холодно, как зимой.

В девять лет она попыталась дружить с мальчишками.

— Можно мне с вами? — спросила она.

— Куда тебе? Ты же хромая, — ответил один из них.

— Я не хромая. Я просто так хожу.

— Ну и иди так домой.

Она уходила.

В двенадцать она попросила у матери красивое платье.

— Зачем тебе? — удивилась мать.

— Чтобы быть как все.

— Ты не как все, Богуслава. И не потому, что уродина. А потому, что не умеешь быть как все.

— Научи меня.

— Не хочу. Это плохо — быть как все.

Но она не верила.

А в четырнадцать, когда мать умерла, Богуслава окончательно решила: раз нормальной ей не стать, она станет ненормальной добровольно.

И она научилась. Смеяться там, где больно. Шутить там, где страшно. Пить горькие настойки. Гулять по кладбищу. Говорить с котом и вороной. Всё это было лучше, чем плакать.

Почти лучше.

Глава 14. Белые сапфиры

Марк оказался в её доме случайно. Принёс травы, которые она просила, — и остался, потому что начался дождь, и Глафира, к удивлению Богуславы, не стала каркать на него, а важно перелетела с печи на шкаф и стала наблюдать.

— Что это? — спросил он, глядя на мешочек из тёмного бархата, который Богуслава забыла на столе.

— Ничего.

— Это не ничего. Там магия.

Она замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. Я ведь не просто аптекарь. У меня был учитель, который учил чувствовать.

Богуслава поколебалась. Потом развязала мешочек и высыпала камни на стол.

— Два белых сапфира, — сказала она. — Единственное, что оставил отец.

Марк осторожно взял один камень.

— Тёплый.

— Это потому, что я думаю о любви.

Она сама не поняла, почему сказала это. Слова вырвались — тихие, почти шелестящие.

Марк не засмеялся.

— Камни откликаются на чувства, — сказал он. — Это редкое свойство. Их используют в обрядах.

— Каких?

— Разных. В том числе... твой венок.

Она почувствовала, как кровь отлила от лица.

— Что ты знаешь о венке?

— Я видел его. И я видел сапфир в нём. Точно такой же.

— И что это значит?

Марк положил камень обратно на стол.

— Это значит, что венок не просто плыл по реке. Он вёл тебя.

— К чему?

— К тому, кому ты готова отдать самое дорогое.

Она молчала.

— Вот только, — продолжил он, — я не уверен, что этот человек — я.

Глава 15. Гнев

— Что значит «не уверен»? — вскинулась она. — Венок приплыл к тебе. Я пришла к тебе. Камень в венке — мой. Что ещё нужно?

— Нужно, чтобы ты была честна с собой.

— Я честна! Я хочу любви. Я хочу, чтобы кто-то любил меня. Что в этом бесчестного?

— А ты сама способна полюбить? — спросил он спокойно.

— Способна!

— Кого? Меня? Ты меня не знаешь.

— Узнаю.

— Или просто боишься остаться одна.

Она отшатнулась, словно он её ударил.

— Не смей. Ты не знаешь, как я жила. Ты не знаешь, что такое быть уродиной. Что такое, когда на тебя смотрят как на беду. Что такое, когда даже собственная мать...

Она замолчала.

— Что мать? — тихо спросил Марк.

— Она говорила, что меня полюбят. Что обязательно полюбят. Что для этого не нужны привороты. А потом умерла и оставила меня одну. И вот я жду уже шестнадцать лет. Шестнадцать! А меня не любит никто. Даже вы с Матвеем...

— Я не Матвей.

— Ты хуже! Ты хуже всех! Потому что ты заставил меня... поверить.

Она вскочила, и стул с грохотом упал.

— Уходи, — сказала она.

— Богуслава...

— Уходи! И забери свои травы! И не возвращайся! Не нужен мне никто! Слышишь? Никто!

Она закричала это так, что Глафира, взмахнув крыльями, улетела в дальний угол, а Матвей юркнул под лавку.

Марк встал.

— Я уйду, — сказал он. — Но не потому, что ты меня прогнала. А потому, что ты сейчас не со мной говоришь. Ты говоришь с той девочкой, которую не взяли в хоровод.

Он вышел. А Богуслава, опустившись на пол, уткнулась лицом в колени.

Глава 16. Маска

После этого она стала ещё веселее.

Она хохотала так, что закладывало уши. Шутила о смерти, о любви, о судьбе. Дразнила Матвея, обзывала Глафиру старой каргой, пила отвратительное зелье, которое сама и сварила, и закусывала пирогом, на вид напоминавшим засохшую жабу.

— Любовь переоценена, — говорила она, лёжа на крыше своего дома и глядя в небо. — Есть вино, книги и кладбища. Зачем мне кто-то?

— Вина у тебя нет, — заметила Глафира, сидящая рядом.

— Книги есть.

— Кладбище тоже.

— Вот именно. Две радости из трёх. Отличный результат.

Матвей, разлёгшийся на её животе, лениво мяукнул.

— Что? — спросила Богуслава. — Согласен? Молодец.

Она улыбнулась.

Если бы кто-то видел её сейчас, он бы решил, что ей и правда хорошо. Бесшабашная ведьма, которой ни до кого нет дела.

Только Матвей чувствовал, как дрожит её дыхание.

Только Глафира слышала, как неровно бьётся её сердце.

Глава 17. Настоящая магия венка

Марк вернулся через два дня.

Она была на берегу, там, где венок впервые прибился к его ногам.

— Я не должен был так говорить, — сказал он с порога. Ну, то есть с берега.

— Да ладно, — она даже не обернулась. — Ты был прав. Я сама себя отвергаю. И венок мой — просто бестолковая магия, которая не сработала.

— Она сработала.

— Что?

Марк подошёл ближе.

— Я кое-что узнал. Спросил у одного старого знахаря в соседней деревне. Ты неправильно поняла заклинание.

— В каком месте?

— Венок не должен был привести к тебе человека, который тебя полюбит. Он должен был привести тебя к человеку, которому ты готова отдать самое дорогое. Понимаешь? Не любовь к тебе. А твоя способность любить.

Она медленно повернулась.

— То есть...

— То есть венок не создаёт любовь. Он показывает, кому ты её отдашь. Добровольно. Без приворота.

— И что? — голос её стал очень тихим.

— И то, что он привёл тебя ко мне, значит только одно: ты выбрала меня. Не наоборот.

Богуслава смотрела на него, не мигая.

— Это... хуже, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что теперь я не могу свалить всё на магию.

Глава 18. Выбор

Марк достал из кармана маленький пузырёк с тёмной жидкостью.

— Знахарь дал мне это.

Богуслава уставилась на пузырёк.

— Что это?

— Настоящий приворот. Очень сильный. Если человек выпьет его, он полюбит тебя. Навсегда. По-настоящему. Без остатка.

Она медленно перевела взгляд с пузырька на Марка.

— Ты предлагаешь мне это?

— Я предлагаю тебе выбор.

— Какой?

— Ты можешь выпить это сама. И тогда твоё желание исполнится. Или можешь вылить. И тогда... — он не договорил.

— И тогда что?

— И тогда ты останешься собой. А я останусь собой. И мы оба будем свободны.

Богуслава взяла пузырёк. Стекло было холодным, жидкость внутри — почти чёрной.

— И ты будешь счастлив? — спросила она, не глядя на него.

— Да.

— Прямо счастлив? Даже зная, что это не твой выбор?

— Если это сделает тебя счастливой, то да.

Она засмеялась. Смех был коротким, ломким.

— Знаешь, — сказала она, — я с самого детства мечтала, чтобы кто-то любил меня. Смотрел не с жалостью и не с ужасом. Держал за руку. Был рядом.

Она поднесла пузырёк к губам.

Марк замер. Его лицо побледнело, но он не двинулся.

Богуслава зажмурилась. Рука дрожала.

Одна секунда.

Две.

Три.

Она опустила руку.

— Нет, — выдохнула она.

— Нет?

Она открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде было что-то новое — не отчаяние, не злость, а какая-то горькая ясность.

— Я могла бы. И ты бы любил меня. Но это было бы не «меня выбрали». Это было бы «меня заставили». А я хочу, чтобы выбрали. Даже если не выберут.

Она открыла пробку и вылила зелье на землю. Тёмная жидкость впиталась в траву, оставив тёмное пятно.

Марк молчал.

— Ты знаешь разницу? — спросила она, глядя на пятно.

— Какую?

— Между «меня любят» и «меня выбрали». Любить можно по приказу. А выбирать — только по доброй воле.

Она подняла голову.

— Я хочу, чтобы меня выбрали. Но не так.

Марк медленно кивнул.

— Я понял.

— Ничего ты не понял, — она улыбнулась. — Но, может, поймёшь.

Глава 19. Развязка

Они сидели на берегу, глядя на реку. Венка уже не было — его унесло течением ещё в ту ночь. Но, кажется, это было неважно.

— Ты знаешь, — сказал Марк, — я не знаю, люблю ли тебя.

Богуслава усмехнулась. Но на этот раз усмешка была не колючей.

— Ты умеешь делать комплименты.

— Но я хочу узнать тебя лучше.

Она повернулась.

— Зачем?

— Затем, что ты забавная. И страшная. И твои шутки — это броня, а не радость. И мне почему-то хочется увидеть, какая ты без брони.

— Это небезопасно.

— Знаю.

— Может быть, тебе будет больно.

— Может быть.

— И всё равно хочешь?

Он вздохнул.

— Видимо, у меня тоже проблемы с психикой.

Богуслава засмеялась.

И впервые это был её настоящий смех. Не громкий, не вымученный, не оборонительный. Тихий, тёплый, удивлённый.

Глава 20. Финал

На следующий день деревня снова обсуждала её.

— Кривозубая...

— Хромая...

— Ведьмина дочь...

Богуслава шла мимо. Она не старалась идти ровно. Не пыталась улыбаться так, чтобы было страшно. Она просто шла, и на шее у неё, на серебряной нити, висели два белых сапфира.

Матвей бежал впереди, задрав хвост.

Глафира, сидя на её плече, что-то тихо каркала.

— Кривозубая, — бросила вслед какая-то женщина, выглянув из-за забора.

Богуслава повернула голову.

— Да, — сказала она спокойно. — Кривозубая.

И пошла дальше.

Женщина опешила. А Богуслава уже не видела её. Она смотрела вперёд, на дорогу, убегающую к лесу, и улыбалась своим мыслям.

Она всё ещё хотела любви.

Но теперь это не было ни приговором, ни просьбой.

Теперь это было правдой, которую она научилась не прятать.

Автор:	Sandro
Опубликовано:	07.09.2026 17:34
Просмотров:	15
Рейтинг:	0
Комментариев:	0
Добавили в Избранное:	0

Богуслава

Ваши комментарии

Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться