Богуслава | Венок для милого
Глава 1. Незаконная ведьмина дочь
Ярмарка в Затонье была событием, ради которого местные жители неделями копили медяки, доставали из сундуков лучшие платья и рубахи, и даже старый мельник Тихон брился дважды в год — на Праздник Урожая и на Ярмарку.
Богуслава любила ярмарку.
Не потому, что её там ждали. А потому, что там можно было стоять у лотка с леденцами, вдыхать запах жжёного сахара и делать вид, что она пришла не одна. Что она тоже часть этого шумного, пёстрого, живого мира.
— Идёт, идёт, — прошелестело за спиной. — Гляньте, как вырядилась.
Она не обернулась. Юбка на ней была чёрной, как и положено ведьме, но рубаху она надела белую, с вышивкой по вороту. Мать вышивала ещё до её рождения — кривыми, но старательными стежками. Ромашки. Обычные, жёлто-белые.
— Кривозубая, — добавил кто-то.
Богуслава чуть улыбнулась. Зубы у неё действительно росли как им вздумается. Верхний резец чуть наезжал на нижний, и улыбка выходила неровной, словно придуманной ребёнком.
— Хромоножка. Костлявая. Глаза как у покойника.
Она остановилась у лотка с пряниками и медленно повернулась к стайке девушек, сбившихся у прилавка с лентами. Те сразу сделали вид, что увлечены кружевами.
— Вы забыли, — сказала Богуслава громко, с видимым удовольствием, — что я ещё и незаконная ведьмина дочь. Это, между прочим, главный мой козырь.
Повисла тишина. Даже торговец пряниками перестал пересчитывать товар.
— А ещё я ем летучих мышей на завтрак и сплю в гробу, — продолжила она, шагнув ближе. — Хотя нет, гроб у меня только для гостей.
Девушки побледнели. Одна из них — та самая, что шептала «кривозубая», — мелко перекрестилась.
Богуслава улыбнулась ещё шире и помахала им пальцами, сложенными в подобие то ли благословения, то ли проклятия.
— Хорошего дня.
Она развернулась и пошла прочь, стараясь ступать ровно, но хромая нога предательски подворачивалась на каждом третьем шаге. Она не оборачивалась. Нельзя. Пусть думают, что ей всё равно.
Им и в голову не придёт, что, отойдя за телегу с сеном, она прижалась лбом к шершавому дереву и зажмурилась.
— Жизнь коротка, — прошептала она себе, как заклинание. — Глупо тратить её на то, чтобы нравиться людям.
Сзади кто-то громко и требовательно мяукнул.
Она открыла глаза и увидела на телеге Матвея. Кот был чудовищно толст, чёрно-бел, с наглой мордой пожизненно сытого существа. Он сидел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на неё с выражением крайнего неодобрения.
— Что? — спросила Богуслава. — Я держалась молодцом.
Матвей зевнул, демонстрируя розовую пасть и полный набор острых зубов.
— Вот и я говорю, — вздохнула она. — Пойдём. Купим тебе рыбу.
Глава 2. Кот Матвей и ворона Глафира
Их дом стоял на отшибе, там, где тропинка в Затонье сворачивала к лесу. Его боялись. Когда-то давно, ещё до Богуславы, у крыльца кто-то рассыпал соль. Мать тогда смеялась и говорила, что соль — хорошая приправа к каше. Но соль лежала до первого дождя, и никто не осмеливался её убрать.
— Матвей, — сказала Богуслава, доставая из корзины рыбину, купленную у старого рыбака за три монеты и одно заговорённое от зубной боли слово. — Вот твой ужин. Хотя, учитывая твои размеры, это скорее прелюдия к ужину.
Кот не удостоил её ответом, а подхватил рыбу и потрусил в дом.
— Вернулась, — раздался скрипучий голос с наличника.
Глафира, ворона, сидела на притолоке, склонив голову набок. Одно крыло у неё было чуть искривлено, но это не мешало ей летать. Это мешало ей любить других птиц. Ворона была старой, мудрой и злой, как голодный судья.
— Вернулась, — согласилась Богуслава.
— Тебя снова обсуждали.
— Меня всегда обсуждают. Я — лучшее развлечение этой деревни после драки мельника с женой.
Глафира каркнула — это было похоже на смех.
— Купила себе леденец?
— Нет.
— Пряник?
— Нет.
— Тогда зачем ходила?
Богуслава села на крыльцо, вытянула ноги. Ноги были длинные, тощие, и правая ступня подворачивалась внутрь.
— Хотела посмотреть, как живут люди.
— И как?
— У них красивые ленты. И девушки с ровными зубами.
— Звучит отвратительно, — заметила Глафира.
— Согласна.
Из дома вышел Матвей, уже расправившийся с рыбой, и разлёгся на коленях у Богуславы. Она запустила пальцы в его густую шерсть.
— А если никто никогда меня не полюбит? — спросила она тихо.
Матвей заурчал.
— Это зависит от того, сколько ты за это заплатишь, — сказала Глафира и перелетела на перила, поближе.
— Ты же знаешь, — Богуслава не подняла головы, — у меня ничего нет. Только вы. И ещё два камня, которые даже продать нельзя, потому что отец оставил.
Глафира склонила голову на другой бок.
— Тогда, может, стоит найти того, кто не требует платы?
— Таких не бывает.
— Бывают. Просто они не ходят на ярмарку.
Глава 3. Два белых сапфира
В комнате Богуславы, под половицей у окна, лежал мешочек из тёмного бархата. Внутри — два белых сапфира. Они были белыми, как слепые глаза зимы, и холодными на ощупь, даже если держать их над свечой.
Мать отдала ей камни пять лет назад, перед тем как слегла в последний раз.
— Это от отца, — сказала она.
— Кем он был? — спросила тогда Богуслава, хотя спрашивала уже сотни раз.
— Человеком, — ответила мать и закрыла глаза.
Больше она не говорила. Только сжимала руку дочери и дышала так, словно каждый вдох был украден у кого-то.
А потом её не стало.
И с тех пор камни лежали под половицей.
Богуслава достала их сейчас, рассыпала на ладони, поднесла к окну. В лунном свете сапфиры отливали голубым, как замёрзшая вода.
— Кто ты был, папа? — спросила она.
Камень мигнул.
Она замерла.
Сапфиры не светились. Они откликались. Словно внутри них просыпалось какое-то древнее тепло, когда она думала о том, о чём не позволяла себе думать даже наедине.
— Любовь, — произнесла она шёпотом. — Это ведь ты, да?
Камни потеплели.
— Вы чувствуете, когда я... когда я...
Она не смогла договорить.
Потому что плакать при Матвее и Глафире было нельзя. Они единственные, рядом с кем можно было молчать. Но плакать — нет. Всё-таки, она была их хозяйкой, пусть и с этим статусом они категорически не соглашались.
— Убери, — сказала Глафира из своего угла. — Нечего будить то, что спит.
— А если я хочу его разбудить?
— Разбудишь — придётся отвечать.
Богуслава спрятала камни в мешочек, а мешочек — в карман.
— Я устала отвечать, — сказала она. — Завтра мне шестнадцать. Знаешь, что это значит?
— Значит, ты станешь взрослой и ещё более невыносимой, — проворчала ворона.
— Это значит, что я буду ждать любви ещё ровно один год. А потом займусь ворожбой.
Глафира каркнула.
Матвей открыл один глаз.
— Мяу.
— Именно, — кивнула Богуслава. — Я серьёзно.
Глава 4. Шестнадцать
Утро началось с дождя.
Богуслава стояла у окна, смотрела, как капли барабанят по листьям лопуха, и думала, что дождь в день рождения — это, наверное, к слезам.
Собственно, как и солнечная погода. Как и снег. Как и туман.
В любой день её рождения было к слезам.
Другим девушкам в шестнадцать дарили бусы, зеркальца, ткани на приданое. Им пели песни, водили хороводы, желали женихов. Для Богуславы в этом году не пришла даже мать рыбака, которая за несколько медяков приносила ей по утрам молоко.
Дождь размыл тропинку, и молочница, видно, решила не рисковать.
— С днём рождения, — сказала Богуслава сама себе.
Голос получился деревянным.
— Зато не придётся выбирать, кому разбить сердце, — продолжила она бодрее. — Разбивать его будут мне.
Она нарочно засмеялась. Смех вышел слишком громким, слишком пустым, как звон разбитого кувшина.
Матвей подошёл и сел у её ног.
— Мяу.
Она опустилась на корточки, погладила его.
— Ты единственный мужчина, который меня выносит.
— Скажи спасибо, что я вообще ещё здесь, — вставила Глафира с печки.
— Спасибо, — серьёзно кивнула Богуслава. — Глафира, а у ворон бывает любовь?
— Бывает. Если другая ворона украла что-то очень блестящее.
— Это не любовь. Это зависть.
— А в чём разница?
Богуслава поднялась, и лицо её вдруг стало очень взрослым.
— Разница в том, что я хочу, чтобы кто-то выбрал меня. Не за блестящее. Не за приворот. Просто... выбрал. Как выбирают в детстве, когда делятся на команды. Только чтобы выбрали первым.
— А ты?
— А я всегда оставалась последней. Или вообще не оставалась.
Она решительно вышла из дома под дождь.
— Ты куда? — крикнула Глафира.
— Заниматься ворожбой. Как и обещала.
Глава 5. Ворожба
Старые книги мать прятала в погребе, под мешками с мукой. Точнее, под тем, что когда-то было мукой. Теперь там жили моль и мыши, но книги сохранились — толстые, пахнущие сыростью и временем.
Богуслава спустилась по скрипучей лестнице, зажгла свечу и устроилась на перевёрнутом бочонке.
— Так, — пробормотала она, листая страницы. — «Приворот на лунную воду»... «Заговор на яблоко»... «Шепоток на след»... Всё не то.
Она уже знала, что ищет. Венок. Старинный обряд, о котором когда-то, ещё при жизни, рассказывала мать. Венок, сплетённый в ночь шестнадцатилетия, брошенный в реку на рассвете, должен был найти того, кто предназначен.
— «Возьми травы, собранные в час, когда солнце умирает, — читала она вслух. — Ленту девичью, носившую не менее трёх дней. Волос свой. И то, что дороже всего. И сплети венок, и произнеси слова...»
Она перевернула страницу.
— «И отнеси к воде тёмной, и брось, не оборачиваясь...»
Дальше шла строчка на старом наречии. Богуслава напряглась, разбирая полустёртые буквы.
— «Приведи ко мне того, кому я отдам самое дорогое».
Она перечитала.
— Хм. Должно быть, означает того, кто станет моим суженым, — пробормотала она. — Того, кто ответит на мою любовь. Логично же?
— Логика — не твой конёк, — каркнула Глафира, заглядывая в погреб через окошко под потолком.
— Вот и проверим.
Она нашла рецепт венка. Ингредиенты были... экзотическими.
— «Три капли росы с кладбищенского креста», — читала она. — Есть. Это моя специализация.
— «Волос девственника». — Тут она задумалась. — А не подойдёт волос кота?
— Не мечтай, — фыркнула Глафира.
— «Хвост лягушки». — Она поморщилась. — Бедная лягушка.
— Бедной будет не лягушка, а твой суженый, — сказала Глафира.
Глава 6. Ингредиенты
Ночью Богуслава отправилась на кладбище. Это было её любимое место в окрестностях Затонья. Здесь было тихо, здесь никто не шептался за спиной, и единственными, кто видел её, были кресты и камни.
Росу с креста она собрала, стараясь не думать о том, что тревожит чужие могилы.
— Простите, — прошептала она покосившемуся кресту, — я не для злого дела. Ну... не для очень злого.
С волосом девственника оказалось сложнее. Проблема была не в том, чтобы найти девственника — в Затонье их было полно. Проблема была в том, чтобы добыть его волос незаметно.
Помог случай. Вернее, помогла деревенская баня, у которой дежурила Глафира.
— Вон тот, — указала она клювом, когда Богуслава подошла. — Тот, который боится.
— Который боится?
— Всех. И особенно женщин. Видишь, он зашёл в баню, перекрестившись дважды.
Это был рыжий паренёк, сын плотника, с вечно испуганными глазами. В бане он оставил на лавке горсть рыжих волос с расчёски.
— Даже как-то жаль его, — сказала Богуслава, пряча волосы в мешочек.
— Жалей лучше себя, — каркнула ворона.
Хвост лягушки добыл Матвей. Причём принёс его без самой лягушки, что было к лучшему. Для лягушки, по крайней мере.
— «Перо девятилетней вороны» — это, очевидно, твоё, — сказала Богуслава, глядя на Глафиру.
— Подавись, — гордо ответила ворона, выдёргивая клювом перо из крыла. — Но учти, я запомню это как долг.
— Молоко чёрной козы. — Это было сложно, но коза мельника оказалась не такой уж чёрной. «Тёмно-серая, — успокоила себя Богуслава, — в темноте сойдёт».
И, наконец, «собственная слеза».
Вот с этим было хуже всего. Слёзы не приходили по заказу. А когда приходили — Богуслава тратила их на подушку, на рубаху, на что угодно, только не на магию.
— Плачь, — сказала Глафира.
— Не могу. Уже не хочу.
— Вспомни что-нибудь грустное.
— Вспоминаю. Только грустное у меня всё какое-то... смешное.
Но вечером, глядя на то, как Матвей, развалившись на её кровати, вылизывает себе лапу, а Глафира что-то ворчит на потолке, она вдруг поняла, как ей повезло с ними. И от этого «повезло» внутри что-то сдвинулось, и одна-единственная слеза, тёплая и солёная, скатилась в маленький флакончик.
— Готово, — прошептала она.
Глава 7. Венок
Она плела его на рассвете. Травы, собранные в час, когда солнце умирает, оказались горькими и пахучими. Белые цветы — ромашки, как на рубахе, — перемежались с чёрными ягодами. Серебряную нить она вытянула из старого материнского платья. А потом, поколебавшись, вплела один из белых сапфиров.
— Ты с ума сошла, — сказала Глафира. — Это единственное, что у тебя есть.
— Именно поэтому, — ответила Богуслава. — Венок должен содержать то, что дороже всего. Это камень.
— А душа?
— Душа — не камень.
— Ты сама удивишься, насколько это одно и то же.
Матвей тем временем попытался съесть половину заготовок, и Богуславе пришлось отгонять его веником. Это было единственное, что кот уважал.
Венок получился одновременно красивым и совершенно жутким. Белые цветы, чёрные ягоды, серебряная нить, сухие травы и белый сапфир, холодно мерцающий в самом центре.
— Отыщи его, милый, желанный, — прошептала она, глядя на своё творение. — Я тебе свою душу отдам.
— Не говори «душу отдам», — проворчала Глафира. — Никогда не говори «душу отдам». Особенно если не знаешь, кто слушает.
Глава 8. Река
Ночь была тёмной, и река, скрытая туманом, казалась дорогой в никуда. Богуслава стояла на берегу, сжимая венок. Пальцы были холодными, сердце колотилось.
— Ну что, — сказала она вслух. — Пора.
Она размахнулась и бросила венок в воду.
Он упал на тёмную гладь, и на мгновение показалось, что сейчас утонет. Но нет. Он качнулся, выровнялся и поплыл.
Против течения.
Богуслава замерла.
Река в этом месте текла на восток. Венок же упрямо двинулся на запад, к старому мосту.
— Ну конечно, — выдохнула она. — Даже мой жених уже спорит с законами природы.
Она подхватила юбку и пошла за ним. Хромая нога вязла в мокрой траве, но она не останавливалась.
Она шла за венком, как за белой звездой, качающейся на чёрной воде. И впервые за долгое время ей не было смешно.
Было страшно.
И немного — странно — хорошо.
Глава 9. Тот, кого она ждала
Венок прибился к берегу возле старого моста.
Там, на перевёрнутой лодке, сидел человек. Он был молод, лет восемнадцати, не больше. Тёмные волосы, простое дорожное платье, на коленях — открытая книга.
Увидев венок, он поднялся и подошёл к воде.
Богуслава стояла в тумане, не зная, что делать. Выйти? Спрятаться? Закричать: «Не трогай, это моё»?
— Эй, — негромко сказал он. — Венок. И сапфир в нём. Кто-то выбрал дорогой способ утопить деньги.
Она вышла из-за куста.
— Это моё.
Он обернулся.
— Твоё? Поздравляю. У тебя очень наглый венок. Он плыл против течения.
— Знаю.
— Против течения — это... неправильно.
— Я тоже.
Он чуть прищурился.
— Ты Богуслава, — сказал он.
— Откуда ты знаешь?
— В деревне только о тебе и говорят.
— И что говорят?
— Что ты ведьмина дочь. Что у тебя глаза как у покойника. И что тебя лучше обходить стороной.
— И ты не боишься?
Он задумался.
— Боюсь, — честно ответил он. — Но венок слишком красивый, чтобы его не подобрать. Кто плетёт такие?
— Тот, кого лучше обходить стороной, — усмехнулась Богуслава.
— Я — Марк, — сказал он. — Ученик аптекаря из Сольвы. И я, кажется, украл твой венок.
— Не украл, — ответила она. — Он сам к тебе приплыл.
— В этом и проблема, — сказал Марк. — Я не люблю, когда вещи сами приплывают.
— Почему?
— Обычно это значит, что за ними кто-то тянет за ниточку.
Богуслава подошла ближе. Теперь она могла разглядеть его лицо. Обычное. Даже скорее приятное. Но главное — в его глазах не было ни страха, ни жалости. Только любопытство.
— Меня зовут Марк, — повторил он. — А тебя?
— Ты же сказал, что знаешь.
— Хочу услышать от тебя.
— Богуслава. Незаконная ведьмина дочь. Кривозуба, хрома и костлява.
— А ещё?
— А ещё я только что бросила в реку венок, и он привёл меня к тебе. Это значит, что ты — мой суженый.
Он моргнул.
— Что?
— Шучу, — быстро сказала она. — Это просто венок. Река странная. Ты странный. Я странная. Всё сходится.
Марк посмотрел на венок, потом на неё.
— Знаешь, — сказал он, — ты первая, кто в этой деревне не пытается меня прогнать.
— А за что тебя гнать?
— Я приехал скупать редкие травы. И лечить людей. Значит, я либо шарлатан, либо колдун.
— Либо то и другое, — кивнула Богуслава. — Добро пожаловать в Затонье.
Он улыбнулся.
И это была странная улыбка. Не насмешливая. Не жалостливая. А улыбка человека, который узнал в толпе чужого.
Глава 10. Приворот не работает
Богуслава ждала.
Прошёл день, другой, третий. Марк жил в доме старосты, куда его поселили с большим недоверием и малой платой. Он ходил по лесам, собирал травы, и время от времени встречал Богуславу.
И ничего.
Она смотрела на него и ждала: вот сейчас он посмотрит на неё долгим, полным | |
