Я стою у окна на восьмом этаже. Щеколда под пальцами — холодная, чуть заедает, я двигаю её туда-сюда, как будто проверяю замок в чужой квартире. За стеклом минус десять, и от рамы тянет сквозняком, который щекочет запястье.
Кофе на подоконнике покрылся тонкой плёнкой. Отчёт лежит в открытой вкладке третий день. Кошка трётся о ножку стула — требовательно, всем видом показывая, что консервы должны были появиться пять минут назад.
Рука лежит на раме, и на долю секунды я представляю не образ, а именно ощущение: как холодный воздух режет по лицу на всём пути вниз. Тут же одёргиваю себя — не потому что картинка страшная, а потому что в холодильнике есть сыр, а я обещал себе доесть его сегодня. Такими мелочами удобно держаться за землю.
Про феномен я узнал из ролика — психиатр объяснял, что французы называют это l'appel du vide. Стоишь у обрыва, мозг на секунду показывает шаг вперёд, и от ужаса перед этой картинкой ты вцепляешься в перила. У большинства это случается раз, может, два за всю жизнь — вспышка, и отпускает. Со мной продолжается восьмой месяц: неделями ничего, а потом накрывает — на платформе, на мосту, у открытого окна.
Ролик я досмотрел до конца, поставил лайк и забыл через час.
Первый раз это случилось на эскалаторе в метро: я вдруг увидел с абсолютной ясностью, как делаю шаг назад, на ступеньку, которой ещё нет. Потом был мост через Обводный, где я простоял двадцать минут, глядя, как течение носит пластиковую бутылку, и слушая внутри себя что-то, что не хотело, но предлагало.
Сначала это были картинки. Потом появились слова.
«Отойди от края», — сказал голос вчера на платформе, когда поезда ещё не было слышно. Я отступил на шаг — лениво, скорее по инерции, чем из страха. Через секунду мимо, оступаясь, прошёл пьяный без шапки и впечатался плечом ровно туда, где я стоял.
Я вернулся домой и трижды сказал вслух: совпадение. Звучало неубедительно уже со второго раза.
Кофе к тому моменту совсем остыл. Я допил его одним глотком, поморщился и закрыл окно — от холода, не от голоса. Кошка запрыгнула на подоконник и уставилась на меня немигающим взглядом, каким смотрят коты, знающие про хозяина что-то компрометирующее.
— Даже не начинай, — сказал я ей.
Когда я наконец сел за отчёт, голос произнёс, буднично, как будто напоминая купить хлеб:
«Проверь газ на кухне».
На кухне я не был со вчерашнего вечера. Пошёл скорее с раздражением, чем со страхом, и уже в коридоре поймал тонкий, ещё не тревожный запах. Конфорка была чуть приоткрыта — задел рукавом, снимая джезву, и не заметил. К утру просто разболелась бы голова, и я списал бы это на бессонницу.
Я распахнул окно. Мороз выбил из головы слово «совпадение» и оставил на его месте вопрос: сколько раз это уже случалось, а я принимал голос за собственную мысль?
Заварил чай, потому что кофе кончился, и сел за отчёт. Курсор мигал на пустой строке минут двадцать, прежде чем я не выдержал и вбил в поиск то, что запомнил из ролика. Истории открывались одна за другой — балконы, мосты, рельсы. Импульс, ужас, облегчение. Ни у кого — фраза, которая спасла от утечки газа.
«Не отправляй письмо Корнееву сегодня».
Я замер с чашкой у рта. Это было не про край платформы и не про конфорку. Это было про Корнеева — моего руководителя, которому я как раз собирался написать, что беру отгул на пятницу, потому что не успеваю с отчётом. Голос никогда не лез в мои решения. Он либо молчал, либо оттаскивал меня от опасности. Он не советовал.
— С чего вдруг, — сказал я вслух. Ответа не было.
Письмо было готово. Курсор мигал над кнопкой «отправить». Я убедил себя, что дело не в голосе — просто два часа ночи не лучшее время для деловой переписки, завтра перечитаю на свежую голову. Закрыл ноутбук.
Отчёт я так и не начал. Чай остыл раньше кофе. Кошка уснула на моём стуле, будто заняла его специально, зная, что я туда больше не сяду. Я лёг с мыслью: если завтра голос снова окажется прав, придётся признать вещь пострашнее утечки газа. Он вмешивается не только тогда, когда мне грозит смерть. Лежал в темноте и не мог понять, от какой из этих двух мыслей у меня холодеют руки.
Глава 2. Голос называет имена
Отгул я всё-таки взял. Письмо Корнееву ушло утром, спокойным деловым тоном, без единого намёка на бессонную ночь до него. Корнеев ответил через час: «Конечно, отдохните».
С тех пор прошло три недели, и он не ошибся ни разу.
«Не садись за руль сегодня» — вечером в новостях мелькнуло сообщение об аварии на моей обычной дороге.
«Съезди к матери. Возьми ключи», — сказал голос в другой раз. Не «позвони» — что-то новое, похожее на маршрут. Её запасные ключи два года пылились у меня в ящике комода отдельно от связки. Взял, поехал, сам не понимая зачем.
На звонок никто не открыл. За дверью бубнило радио на кухне — и больше ничего. Отпер своим ключом и нашёл её на полу в ванной: поскользнулась, ударилась головой о край ванны, и минут сорок пыталась дотянуться до телефона, лежавшего на полке в полуметре от вытянутой руки.
Я завёл тетрадь — простую, в клетку, из тех, что продают по три штуки за копейки, — и стал записывать каждую фразу и то, что происходило после. Тетрадь заполнялась быстрее, чем я успевал её анализировать. Однажды, перечитывая последние страницы перед сном, поймал себя на мысли, что не помню, когда именно писал позавчерашнюю запись — то ли утром, то ли ночью, то ли вообще не в тот день. Списал на усталость и не подумал об этом снова.
А потом голос впервые назвал имя, которое не моё.
«Позвони Лене. Сегодня, не завтра».
Лена — моя сестра. Мы не в ссоре, но и не настолько близки, чтобы звонить без повода — обычно переписываемся раз в месяц. Повода не было. Я всё равно позвонил, чувствуя себя глупо уже с первого гудка.
— Ты чего? — спросила она вместо «привет».
— Просто соскучился, — соврал я.
Мы говорили двадцать минут ни о чём. Только под конец она вдруг сказала, что рада, что я позвонил именно сегодня — у неё был тяжёлый день, она сама хотела набрать, но постеснялась. Что-то на работе, что-то с врачом — уточнять не стала, я не стал давить.
Я положил трубку и долго сидел, глядя в стену. Голос никогда раньше не выходил за пределы моей собственной жизни. Теперь он знал о Лене то, чего не знал даже я.
Однажды я осознанно ослушался — голос сказал «не отвечай на этот номер», а я всё равно поднял трубку, из чистого упрямства. Звонили с рекламой окон. Ничего не случилось — ни в тот день, ни позже. Я так и не выяснил, что стояло за тем «не». В другой раз он сказал «не открывай дверь сегодня» — я и так никого не ждал, и я никогда не узнаю, было ли это предупреждением или пустым звуком.
Я перестал сомневаться перед решениями. Раньше я взвешивал, откладывал, переписывал письма по три раза. Теперь, если голос молчал — я действовал как раньше. Но если он говорил хоть слово — я слушался мгновенно, без внутреннего сопротивления, которое ещё месяц назад отнимало часы. Возражений оставалось всё меньше — не потому что я сдался, а потому что каждый раз, когда голос оказывался прав, спорить с ним становилось физически труднее, как будто мышца, которая раньше сопротивлялась, атрофировалась от бездействия.
Однажды утром, ещё в темноте, до будильника, голос сказал что-то новое — не команду, не имя, а фразу, у которой пока не было адреса:
«Скоро придётся выбирать. Ты не успеешь подумать».
Я лежал и ждал продолжения. Его не последовало. Ни срока, ни подробностей — только предупреждение, оставленное как записка под дверью, которую невозможно понять, пока не станет поздно её читать.
Глава 3. Платформа
Выбор наступил в четверг, на той же платформе, где полгода назад голос впервые сказал мне «отойди от края».
Лена приехала в город на день, мы встретились перед её поездом. Она смеялась над чем-то в телефоне, придвинулась чуть ближе к краю платформы, чем следовало, — обычное движение человека, который ищет свет для фотографии.
И тогда голос заговорил — впервые за неделю, коротко и жёстко, без предисловий:
«Не трогай её. Не двигайся».
Поезд был ещё далеко, но рельсы уже подрагивали. Рука дёрнулась сама — схватить, оттащить, — и застыла на полпути, будто наткнулась на невидимое стекло.
«Не трогай её».
Я стоял и смотрел, как расстояние между Леной и краем платформы то сокращается, то не сокращается, а сердце колотится так, что перед глазами плывёт.
Лена качнулась вперёд, телефон выскользнул у неё из пальцев, и в момент, когда она наклонилась за ним, кто-то, спешащий к дверям вагона, задел её плечом. Она пошатнулась, уронила телефон на бетон, выругалась, подняла его и засмеялась:
— Представляешь, чуть не разбила.
Поезд подошёл. Она обняла меня дольше обычного, отстранилась и вгляделась в лицо.
— Ты сегодня странный.
— В смысле?
— Спокойный. Даже немного страшно.
Двери закрылись раньше, чем я нашёл, что ответить.
Я остался на платформе один, и руки у меня дрожали — не от того, что случилось, а от того, что не случилось внутри меня: ни секунды колебания, ни спора с собой, ни того знакомого ужаса, который восемь месяцев подряд заставлял меня гуглить статьи по ночам. Тело просто послушалось, как отдёргивается от плиты рука, которая ещё не успела почувствовать боль.
Домой пошёл пешком — метро было бы быстрее, но хотелось чувствовать асфальт под ногами, собственный вес, что-то настоящее.
На середине дороги голос произнёс:
«Ты справился».
Кому — мне или себе — я не понял.
Дома я потянулся за тетрадью. Хотел записать платформу, фразу, собственную тишину. Открыл на сегодняшней странице.
Запись уже была. Три строки, теми же чернилами, тем же почерком — только чуть менее уверенным. «Не трогай её. Ты справился». Число внизу стояло вчерашнее.
Я не помнил, чтобы писал это. Я даже не помнил, чтобы вчера открывал тетрадь.
Закрыл её. Следующая страница была чистой — но перевернуть её я так и не решился.
Глава 4. Чистая страница
Четыре дня я не открывал тетрадь. Она лежала на кухонном столе, и я проходил мимо неё так, как проходят мимо звонящего в пустой квартире телефона, зная, что рано или поздно придётся ответить.
Голос молчал — не выжидающе, как раньше, а будто оскорблённо, если у молчания вообще может быть интонация.
Я ловил себя на том, что жду его перед каждым привычным действием — перед тем как выйти из дома, перейти дорогу, отправить письмо. Ничего. Специально поехал на работу дорогой, которую раньше не выбрал бы без его одобрения. Ничего не случилось. Сел за руль в тот же вечер. Ничего.
Легче не становилось. Однажды на планёрке я на автомате согласился на дедлайн, который в старой жизни оспорил бы сразу, — и весь вечер потом ловил себя на мысли, что не могу понять, согласился ли я потому что дедлайн и правда был реальным, или потому что просто разучился спорить, а голос тут ни при чём вовсе.
Однажды вечером я специально встал у самого края той платформы. Ждал не поезда. Хоть слова.
Рельсы загудели, люди вокруг привычно отступили назад. Я тоже. Сам. И только потом понял — без всякой подсказки.
На четвёртый день я всё-таки открыл тетрадь — не с того места, где остановился, а с самого начала, впервые за восемь месяцев перечитал всё подряд. Читал и не узнавал часть себя: в первых записях — человек, который аккуратно документирует симптом, взвешивает, сомневается, ищет объяснение. К последним страницам — тот, кто просто фиксирует факт и не спорит.
Я не стал ничего с этим делать. Не понёс сравнивать почерк, не начал спрашивать у знакомых. Быстро понял, к чему это ведёт: если кто-то скажет «да, это точно вы» — облегчения не будет, только подтверждение того, что я и так знаю. Если скажет «нет» — я всё равно не смогу с этим ничего сделать.
На восьмой день на текущей странице обнаружились три строки, которых я не писал.
Марина Т. Ниже — название улицы, без номера дома. И одна строка, короче всех прежних:
«Не дай ей сесть в машину».
Я посмотрел на часы. Если это бред — через полчаса я буду бродить по чужой улице в поисках женщины, о которой знаю только имя. Если нет — где-то прямо сейчас человек садится в машину.
Я захлопнул тетрадь. На сомнения не осталось времени.
Глава 5. Марина
Улица оказалась короткой, но я прошёл её из конца в конец три раза и понял, что ищу невозможное. Подошёл к одной женщине — не та. Окликнул вторую — она шарахнулась, приняла меня за приставалу. Я стоял на углу, смотрел на часы каждые тридцать секунд, и с каждым разом всё яснее понимал: если запись в тетради вообще что-то значит, я уже мог опоздать.
— Извините, — рядом остановилась женщина лет тридцати пяти. — Не поможете разобраться? Тут приложение пишет, что машина уже здесь, а я не могу понять, где смотреть номер заказа.
Она протянула мне телефон. Экран показывал карту и строку над ней: Марина Тарасова. Шанс встретить именно её здесь и сейчас был почти нулевым — я понимал это даже тогда. Я вернул ей телефон, так и не сказав вслух то единственное, что вертелось в голове.
У тротуара уже тормозило чёрное такси. Водитель опустил стекло:
— Тарасова?
— Да, это я.
Замок щёлкнул. Она шагнула к двери.
Голос молчал — ни слова сверх тех четырёх, что уже были в тетради.
— Не садитесь, — сказал я, вставая между ней и машиной.
Она нахмурилась:
— Простите?
— Просто не садитесь.
Я открыл рот и понял, что сказать больше нечего — ни одной причины, которая не звучала бы как безумие. Водитель раздражённо глянул на часы: «Девушка, едем? Мне заказ закрывать надо». Марина переводила взгляд с него на меня — и, кажется, именно моё лицо её остановило. Настоящий страх сыграть трудно.
Она так и не взялась за ручку двери, когда впереди раздался оглушительный удар. Грузовик на полном ходу вылетел на перекрёсток, снёс легковую, ту вынесло на встречку, во вторую машину. Обе перегородили дорогу. Водитель такси замер, глядя на перекрёсток:
— Господи...
Марина смотрела на искорёженный металл, потом медленно повернулась ко мне:
— Вы... знали?
— Нет, — сказал я. Это был единственный честный ответ, который у меня нашёлся.
Она ещё что-то спрашивала, благодарила, просила номер телефона. Я отвечал автоматически, потому что впервые за восемь месяцев вокруг стояла настоящая тишина.
Уже дома я подумал: я чуть не вошёл в жизнь человека, которого никогда раньше не видел и, скорее всего, никогда не увижу снова — просто потому, что три строки в тетради назвали её по имени. Голос, оказывается, видел не только меня.
Дома, в тетради, под последней записью появилась ещё одна строка. Одно слово: «Последняя». Я не помнил, чтобы писал его.
Прошёл месяц. Голос не вернулся. Сначала я ловил себя на том, что жду его каждое утро — перед окном, перед переходом через дорогу, перед письмом. Однажды перепутал день оплаты за квартиру и получил пеню — мелочь, но впервые за долгое время это была моя собственная ошибка, а не чужое молчание. Потом стал ждать реже. А однажды понял, что прожил целый день и ни разу о нём не вспомнил — и вместо облегчения почувствовал пустоту. Я так привык, что рядом кто-то знает лучше меня, что почти разучился доверять себе.
Вечером, у большого перекрёстка, мальчишка лет десяти вырвался из маминой руки и уже занёс ногу над проезжей частью.
— Стой! — крикнул я раньше, чем успел подумать.
Он замер. Машина пронеслась мимо. Мать подбежала, прижала его к себе и быстро увела, даже не взглянув в мою сторону.
Я стоял посреди тротуара, и мысль пришла не сразу, а с запозданием, как эхо: весь этот месяц я, оказывается, ждал не тишины и не облегчения. Я ждал, что кто-то опять скажет мне, как правильно. А крикнул — сам, раньше, чем успел об этом подумать, просто увидев ребёнка на краю дороги, как увидел бы любой прохожий.
Дома я открыл тетрадь в последний раз. Под словом «Последняя» оставалось чистое место. Написал дату. Закрыл её и поставил на полку рядом с книгами — просто на полку, как вещь, которая однажды помогла пройти часть пути.
Перед сном подошёл к окну. Восьмой этаж, тот же город, тот же подоконник. Отодвинул шпингалет, впустил холодный воздух — и сразу закрыл окно.
Просто стало зябко. И впервые за восемь месяцев этого оказалось достаточно.
Эпилог. Пять лет спустя
На мосту через Обводный вижу подростка у перил — капюшон нахлобучен так, что лица почти не видно, кеды не по погоде, хотя на дворе уже октябрь. Стоит долго. Слишком долго для того, кто просто ждёт автобус или разглядывает воду.
Я почти прохожу мимо. Но что-то в наклоне головы дёргает за старую, давно не тревоженную нить, и я возвращаюсь на пару шагов.
Некоторое время просто стою рядом, глядя туда же, куда он, — на тёмную воду с редкими бликами фонарей. Молчу так долго, что сам начинаю чувствовать себя нелепо, будто напросился в гости, куда не звали.
— Странное чувство, да, — говорю наконец, не глядя на него.
Он вздрагивает, вынимает один наушник.
— Чего?
— Будто прыгать не хочешь, а мозг всё равно показывает, как это было бы.
Молчание тянется так долго, что я успеваю пожалеть о сказанном — может, он просто ждал кого-то, а я лезу со своими метафорами к чужому подростку на мосту.
— Откуда вы знаете, — тихо говорит он.
— Знаю, — говорю я.
Он хмыкает — не поймёшь, смеётся или фыркает, — и мы, не сговариваясь, идём в одну сторону: он чуть впереди, я чуть позади, на том расстоянии, какое держат, когда ещё не решили, друзья вы или нет.
Дома я долго стою у полки, прежде чем достать тетрадь, — не потому что боюсь, просто забыл, где именно она стоит среди других книг. Нахожу по цвету корешка. Открываю на последней странице. Под словом «Последняя» по-прежнему пусто, только бумага чуть пожелтела.
Провожу пальцем по этой пустоте. Закрываю тетрадь и ставлю обратно — туда же, где она стояла все эти годы.
Перед тем как лечь, открываю окно — по старой привычке, не думая зачем. В комнату входит холодный октябрьский воздух. Просто холодный воздух. Закрываю.
Героини испанских преданий
Умирали, любя,
Без укоров, без слез, без рыданий.
Мы же детски боимся страданий
И умеем лишь плакать, любя.
Пышность замков, разгульность охоты,
Испытанья тюрьмы, -
Все нас манит, но спросят нас: "Кто ты?"
Мы согнать не сумеем дремоты
И сказать не сумеем, кто мы.
Мы все книги подряд, все напевы!
Потому на заре
Детский грех непонятен нам Евы.
Потому, как испанские девы,
Мы не гибнем, любя, на костре.
1918
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
