Объявление висело между «требуется курьер» и «сдам угол без животных»: «Ищем родственников. Оплата сдельная. Опыт не обязателен, обязательна фантазия». Матвей перечитал его три раза, прежде чем понял, что это не шутка и не секта.
Офис агентства занимал полтора этажа над цветочным магазином — запах хризантем поднимался по лестнице и не отпускал до самого конца собеседования. За столом сидела женщина лет сорока в очках без диоптрий и с бейджиком «HR-директор. Ольга Кимовна».
— Матвей, — сказал он, садясь на стул для посетителей.
— Ольга Кимовна, — она наконец подняла глаза от планшета. — Расскажите, кем вы можете быть.
— В смысле — кем я работал?
— Нет. Кем вы можете быть. Для других людей.
Матвей запнулся.
— Отцом, наверное. У меня их было два, так что материала хватит.
Ольга Кимовна впервые улыбнулась — коротко, как ставят печать.
— Это ценный опыт. У нас как раз горит заказ на строгого отца. Клиентка — тридцать два года, встреча с будущим свёкром через три дня, нужен мужчина, который производит впечатление человека, вырастившего порядочную дочь.
— А настоящий отец у неё есть?
— Есть. Но он, по её словам, «не тот типаж».
— И что я должен буду сделать?
— Прийти на ужин, есть без причмокивания, интересоваться зятем строже, чем положено, и один раз в разговоре упомянуть, что вы «в её возрасте уже стояли на ногах». Дальше — импровизация.
— А если тесть спросит что-то личное? Про её детство, например?
Ольга Кимовна протянула папку.
— Легенда внутри. Выучите за два дня. И, Матвей, не переигрывайте строгость. Люди хотят отца, который любит и потому строг. Не тюремного надзирателя.
Легенда занимала четыре страницы: имя дочери — Анна, мать умерла, когда Анне было двенадцать, отец (то есть теперь Матвей) поднимал её один, работал инженером на заводе, вышел на пенсию два года назад, любит рыбалку и терпеть не может, когда посуду моют не сразу после еды. На полях кто-то от руки приписал служебные пометки: «Про рыбалку — не больше восьми минут, дальше он сам себе не верит». «Если предложат добавку холодца — соглашаться, отказ читается как высокомерие». «Дачу не упоминать вообще — больная тема у настоящего отца, легенда это не покрывает».
Настоящую Анну он встретил за час до ужина в кафе напротив её дома. Она сидела очень прямо, как будто уже репетировала осанку дочери порядочного отца.
— Вы читали легенду?
— Наизусть.
— Хорошо. Виктор Палыч — папа моего жениха — человек старой закалки. Он спросит, почему я, если у меня «такой правильный отец», до сих пор не замужем в тридцать два. Что вы ответите?
Матвей на секунду задумался.
— Что вы ждали не мужа, а человека. И что я вас этому сам научил, потому что вторую жену выбирал по тому же принципу.
Анна посмотрела на него внимательнее.
— У вас правда была вторая жена?
— У «меня» — то есть у вашего отца — да, я так решил пять минут назад. Годится?
— Годится, — сказала она, и впервые за встречу расслабила плечи. — Только не переигрывайте.
— Мне уже второй раз это говорят.
— Значит, есть за что.
Ужин проходил в съёмной студии, которую Матвею описали как «нейтральную территорию» — обставленной с расчётом, чтобы никто не заподозрил постановку. Виктор Палыч оказался невысоким плотным мужчиной с рукопожатием, рассчитанным на то, чтобы что-то доказать.
— Дмитрий Андреевич, — представился Матвей именем из легенды, пожимая руку крепче, чем чувствовал нужным.
— Виктор Палыч. Наслышан, наслышан. Аня говорит, вы на заводе всю жизнь?
— Тридцать один год. Последние двенадцать — начальником цеха.
Виктор Палыч одобрительно хмыкнул — похоже, производственники в его шкале ценностей стояли выше офисных.
— А скажите, Дмитрий Андреевич, вот вы один дочь растили. Не жалеете, что не женились снова? Ей бы мать нужна была.
Матвей поймал взгляд Анны из кухни. Она замерла с тарелкой в руках.
— Женился, — сказал он спокойно. — Через шесть лет после того, как мать её похоронил. Марина, вторая жена, Аню не удочеряла специально — сказала, у девочки должен остаться отец, а не появиться мачеха. Хорошая была женщина.
— Была?
— Разошлись, — соврал Матвей без запинки, потому что легенда на этот случай ничего не предусматривала. — Двенадцать лет назад. По-хорошему. Она в другом городе теперь, изредка звонит Ане.
Виктор Палыч кивнул с уважением человека, который любит истории, где никто не виноват.
— А рыбу вы, я слышал, любите? Сам смолоду…
— Люблю, — подхватил Матвей с готовностью и вдруг вспомнил пометку на полях. Он уже открыл рот, чтобы пуститься в ладожские подробности, но перехватил взгляд Анны — она едва заметно качнула головой, глядя на часы над его плечом.
Он легко свернул:
— Но, знаете, на пенсии как-то реже выбираешься. Внуки, дачи, дела… Впрочем, что я всё про себя. Вы лучше скажите, Виктор Палыч, а вы как к рыбалке относитесь?
Он перевёл разговор на собеседника, и тот с удовольствием заговорил о своих поездках на Оку. Матвей слушал, кивал и чувствовал, как первый слой напряжения схлынул.
Когда подали горячее, Виктор Палыч вдруг посерьёзнел:
— А что вы думаете про моего Серёжу? Только честно, Дмитрий Андреевич.
Матвей выдержал паузу. Выдержал ровно настолько, чтобы ответ не прозвучал заученно.
— Я двадцать лет чинил на заводе технику, которая ломалась не потому, что была плохо сделана, а потому что её плохо любили. С людьми так же. Ваш Серёжа Аню любит?
— Ну… да, наверное.
— Тогда остальное — детали. Я в её возрасте уже стоял на ногах, но на ногах и с любовью — разные вещи. Хочу, чтобы у неё было второе.
За столом стало тихо. Анна отвернулась к окну, и Матвей заметил, как дрогнули её пальцы на вилке.
Уже на улице, когда Виктор Палыч уехал на такси, довольный и слегка пьяный от домашней наливки, Анна проводила Матвея до угла.
— Откуда вы взяли эту историю про вторую жену? Про то, что она не стала меня удочерять специально?
— Не знаю. Показалось, что так было бы правильно. — Матвей помолчал. — Извините, если перебрал.
— Мой настоящий отец, — сказала Анна, глядя куда-то в асфальт, — на моём тридцатилетии напился и сказал новому мужу сестры, что «все зятья одинаковы, лишь бы клетку не поставить». А вы за полтора часа сказали обо мне больше хорошего, чем он заметил за десять лет.
— Это грустно.
— Это стоило четыре тысячи рублей. И, знаете… кажется, это помогло больше, чем психолог за полгода.
Она протянула руку — не как клиент, а как будто действительно прощалась с отцом после долгого ужина.
— Вы не переиграли, — сказала Анна. — Вы просто вспомнили, что должен был сказать нормальный человек. Проблема не в вас. Проблема в том, что нормальные люди почему-то этого не говорят бесплатно.
Она развернулась и пошла к дому. Матвей остался на углу с четырьмя тысячами в кармане, достал телефон, чтобы отписаться Ольге Кимовне, и увидел пропущенный звонок.
Отец. Тот самый, первый. С которым они не разговаривали уже восемь месяцев.
Матвей смотрел на экран, пока тот не погас. Потом убрал телефон обратно в карман, к четырём тысячам, и медленно пошёл к метро.
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
