— А бес его знает. Михалыч уже двадцать лет при них живет, и хоть бы хны.
— Да ладно, заливаешь. Байки все это. Раз в год…
— Осенью…
— Ну пусь, осенью. Осенью один из поездов …
— Паровозов…
— Хорошо, паровозов… оживает и куда-то уносит того, кто оказался рядом? А если никого рядом не будет? А что рассказывают те, кто вернулись? И, вообще, возвращался ли народ?
— Дима, да откуда я знаю? Говорю, о чем народ судачит. Удивительно, что ты не слышал.
— Я — чел конкретный, во всякий бред не вслушиваюсь.
— Вот и выбрось из головы. Чего пристал? А, давай, в субботу на рыбалку мотанем?
— Не, неохота.
— Да тебе последнее время все неохота.
— Все, Дима ответил глухо и не сразу, тщательно продумывая ответ, утверждаясь в справедливости слов друга. — Все.
Ночью Диме снилось Кладбище локомотивов. Рельсы, стрелки и паровозы, паровозы... Множество паровозов. Еле слышно клокочут, пыхтят, поддымливают, но не двигаются. Почти не двигаются. По приглушенному лязгу было понятно — какое-то движение все же происходит — почти неуловимое. Остро пахнет пропиткой шпал, чуть слабее торфом и машинным маслом. И, конечно, железом. Много-много ржавого железа. Вдруг ближайший локомотив пыхнул, шевельнулся и со скрежетом подкатил к Диме: «Ну что, поехали?»
— Ты кто? — в ужасе встрепенулся Дима.
— Я-то? Я — Михалыч! Ха-ха-ха!
Дима проснулся от своего же крика. Встал, для снятия стресса выпил стакан сока. Потом посмотрел в окно. С девятого этажа было хорошо видно депо, которое начиналось через три квартала бараков. Локомотивы, подсвеченные луной, стояли неподвижно, но, действительно, то тут, то там над депо поднимался то ли белый дым, то ли пар. А вот сторожка. Перед ней стоял старик и смотрел… смотрел прямо на Диму! Дима готов был поклясться, что старик смотрел ему в глаза, хотя с такого расстояния увидеть это было невозможно. «Поехали, что ли. Осень ужо…», — прозвучало у Димы в голове, и он резко отшатнулся от окна.
«Осень ужо, осень ужо…», — Дима весь день повторял в уме на все лады эти два слова. «Интересно, а почему осенью? И куда они меня отвезут?», — глупые мысли лезли в голову, и Дима никак не мог от них избавиться: «И почему я? В жизни паровозами не интересовался».
Прошло несколько дней. Дом — работа — дом, и так по кругу. Дима даже не заметил, что настроение у него изменилось. Он стал бодрее и одновременно тревожнее. Только много позже он понял, что уже тогда все решил. А это состояние было предвкушением. Предвкушением чего-то нового, неизведанного. Путешествие. Интересное или страшное? Выживет ли он, вообще? Ему было это не так важно. Он должен уехать, должен! Он должен хоть что-то изменить. Дима много раз за свою жизнь хотел сесть в автобус, уехать в областной центр, оттуда — в большой город. Но, будучи мужиком умным, с одной стороны, и в меру занудным, с другой, он прекрасно понимал, что в это путешествие возьмет чемодан своих проблем, и ничего, ничегошеньки не изменится. Когда умерли родители, его уже ничего не держало в родном городке, но и тогда он не ехал. А тут… Тут он понимал, что уедет… как бы сказать? Пустой, что ли. Отрежет раз и навсегда. Все никчемное, ненужное он оставит здесь. Нет, не так — он все оставит здесь. Его ждет нечто, что ему и не снилось. Что-то из других категорий, измерений, из другого опыта, другого знания. Плохое ли, хорошее ли? Он понятия не имел, но не мог не попробовать. Ему выпал шанс, и он его не упустит — теперь Дима понимал, как это работает: не он решает, ехать ли ему, а Депо выбирает того, кому ехать. И предложение это не вечное. Будет кочевряжиться, найдут другого.
Дима надел кожанку, кепку, добротные почти новые теплые ботинки — мало ли? Посидел на кровати перед дорогой, немного раскачиваясь. Нет, он не думал, он продлевал. Он длил и длил это мгновение, ощущал его железный привкус во рту, как от батарейки, впитывал тишину темной комнаты и еле уловимое колыхание занавесок в лунном свете и уже совсем неуловимую тень от них на потолке. Перед выходом он посмотрел в окно, на депо. Один из паровозов стоял под парами с включенным прожектором.
Дверь Дима закрывать не стал, а ключи положил на кухонный стол.
На фоне Афонского монастыря
потягивать кофе на жаркой веранде,
и не вопреки, и не благодаря,
и не по капризу и не по команде,
а так, заговаривая, говоря.
Куда повело... Не следить за собой.
Куда повело... Не подыскивать повод.
И тычется тучное (шмель или овод?),
украшено национальной резьбой,
создание и вылетает на холод.
Естественной лени живое тепло.
Истрёпанный номер журнала на пляже
Ты знаешь, что это такое. Число
ушедших на холод растёт, на чело
кладя отпечаток любви и пропажи,
и только они, и ещё кофейку.
И море, смотри, ни единой медузы.
За длинные ноги и чистые узы!
Нам каяться не в чем, отдай дураку
журнал, на кавказском базаре арбузы,
и те, по сравнению с ним на разрез —
белее крыла голодающей чайки.
Бессмысленна речь моя в противовес
глубоким речам записного всезнайки,
с Олимпа спорхнул он, я с дерева слез.
Я видел, укрывшись ветвями, тебя,
я слышал их шёпот и пение в кроне.
И долго молчал, погружённый в себя,
нам хватит борозд на господней ладони,
язык отпуская да сердце скрепя.
1988
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
