|
Пока философы спорят, что является главным - добродетель или наслаждение, ищи средства обладать и тем, и другим (Фрэнсис Бэкон)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
ЧАСОВЩИК ПОСЛЕДНИХ МИНУТ | Мастерскую часовщика нельзя найти по адресу. Иногда между двумя обычными домами появляется старая дверь, которой вчера не было. Иногда — в переулке, которого назавтра уже не существует. Кто нашёл её однажды, обычно находит только один раз.
Внутри — тысячи часов, каждые не больше ладони. У каждого человека в мире есть свои: они начинают идти задолго до того, как понадобятся, а тикать особенно громко — когда та самая минута приближается. Не часы жизни и не часы смерти. Часы последней возможности.
Последняя минута попросить прощения. Последняя минута выйти из поезда. Последняя минута сказать «останусь». Последняя минута сделать шаг, который потом уже не сделать никогда.
Использует человек эту минуту — часы тихо останавливаются, и часовщик убирает их на полку завершённых судеб, где им положено стоять молча до конца времён. Упустит — часы лопаются сами, стекло рассыпается золотой пылью, и починить это уже нельзя, как нельзя починить сказанное или несказанное задним числом.
Часовщик ничего не имеет права менять. Только заводить — раз в сутки, каждые часы по очереди, вручную, потому что заводной ключ у него один, и доверить его больше некому. Перестань он заводить — люди начнут терять последние возможности, даже не зная об их существовании.
Поэтому он не спит уже много столетий. Сон — тоже минута, а минут в сутках ровно столько, сколько нужно на обход всей мастерской, ни секундой больше.
*
В ту весну через мастерскую прошла девушка, чьи часы забились так часто, что дрожали на полке. Она стояла перед дверью больницы — часовщик видел это так, как видел всё: не глазами, а тем самым слухом, которым слышал тиканье.
— Тяжело? — спросил он вслух пустую комнату, хотя знал, что она не услышит.
Часы тикали, тикали, а потом вдруг замерли — ровно, спокойно, как замирает дыхание перед вдохом. Девушка вошла. Часовщик снял их с полки ожидания и поставил на полку завершённых судеб — рядом с тысячами таких же, тихих теперь навсегда.
В ту же ночь у старика на верхней полке часы разбились с сухим, коротким звоном. Он должен был позвонить сыну — просто позвонить, просто сказать несколько слов, которые откладывал двадцать лет. Не позвонил. Часовщик подмёл золотую пыль веником, специально для этого приспособленным, и ссыпал её в банку с прочей пылью упущенного, которой в мастерской было куда больше, чем тишины на полке завершённых.
Он привык. К этому нельзя привыкнуть по-настоящему, но за столько веков вырабатывается что-то похожее на привычку — способ не разбирать каждую минуту на боль, иначе своей не останется на саму работу.
*
Однажды ночью он услышал тиканье не на полках.
На собственном рабочем столе.
Часы стояли там без бирки — у всех остальных было имя владельца, выгравированное на задней крышке мельчайшим почерком, а у этих задняя крышка была гладкой, пустой, как непрочитанная страница.
Он открыл книгу судеб. Пусто. Такого имени, такого владельца попросту не значилось нигде.
Часовщик отнёс находку в дальний угол мастерской и запер в шкафу. Через час она снова лежала на столе, тикая ровно, будто никуда и не убиралась.
Он закопал её во дворе, под старой яблоней, которая росла там столько же, сколько он себя помнил в этих стенах. Наутро часы снова лежали на столе, покрытые землёй, тикая уже чуть быстрее, чем накануне.
*
Случайный посетитель — редкость почти невозможная, потому что мастерскую находят единицы, а замечают в ней хоть что-то ещё реже, — остановился у стола и посмотрел на безымянные часы с явным интересом.
— Красивые часы, — сказал старик, опираясь на трость.
— Вы их видите?
— Конечно вижу. А почему бы не видеть?
Старик наклонился ближе к столу, разглядывая пустую заднюю крышку без гравировки.
— Странно, — сказал он.
— Что странно?
— Первый раз вижу часы, у которых хозяин стоит рядом, — сказал старик, — а не написан на крышке.
Он выпрямился, кивнул на прощание и вышел — не ушёл, не растворился эффектно, просто в следующую секунду его в мастерской уже не было, будто дверь за ним закрылась быстрее, чем требуется на шаг.
Часовщик долго смотрел ему вслед, складывая в голове то, что старик сказал, и то, чего не сказал, — и то, что осталось несказанным, весило больше всего остального.
*
Часовщик попытался вспомнить, почему оказался здесь.
Он помнил правила — все до единого. Помнил расположение каждой полки, вес каждого ключа, звук, с которым лопаются часы упущенной минуты. Не помнил ничего до этого. Ни лица, которое носил прежде. Ни города. Ни единого имени, кроме собственного — а собственного имени, как оказалось, тоже не помнил, если начистоту.
Он нашёл в дальнем шкафу дневники прежних часовщиков — тонкие, пожелтевшие книги, каждая обрывалась внезапно, на середине записи, без прощания.
Он листал их всю ночь, впервые за столетия отвлёкшись от обхода дольше положенного.
Ни один из прежних часовщиков не умер на посту. Каждый однажды находил на своём столе часы без имени.
*
Он понял это не сразу, а постепенно, складывая одно к одному, как складывают разбитую вещь, у которой не хватает половины осколков.
Последняя возможность существует даже у того, кто хранит чужие. Когда на столе появляются часы без бирки, они принадлежат самому часовщику. Их появление означает конец службы — не смерть, что-то другое, чему прежние часовщики, видимо, тоже не нашли названия, раз обрывали записи именно на этом месте.
Он прошёл вдоль полок — тысячи чужих минут, каждая отмеряет что-то важное для кого-то, кто, возможно, даже не подозревает о существовании этой комнаты. Он вдруг понял то, чего не замечал за все века службы: он видел только последние минуты. Никогда — первые. Не видел, как рождается любовь, только как её в последний раз можно удержать или отпустить. Не видел решения — только тот миг, когда решение уже нельзя больше откладывать.
Сам он тоже жил только последней минутой уже несколько веков подряд — минутой перед следующим заводом ключа, минутой перед следующим обходом, и так по кругу, без начала, потому что начало он забыл, и без конца, потому что конца не полагалось иметь тому, кто хранит чужие концы.
*
Часы на столе начали покрываться сеткой трещин — мелких, паутинных, расходящихся от центра циферблата, как расходятся трещины на льду перед тем, как он не выдержит.
В мастерскую вошла девочка — хотя войти в неё не могла ни она, ни кто-либо ещё без особой на то причины.
— Дедушка, — сказала она, разглядывая часы на столе так же спокойно, как разглядывала бы горшок с цветком. — А это чьи?
— Не знаю, откуда ты знаешь, что называть меня так, — сказал он. — И не знаю, как ты вообще сюда попала.
— Не знаю, — согласилась девочка. — Просто попала. — Она помолчала, разглядывая трещины. — Они скоро лопнут?
— Скоро.
— А это плохо?
Часовщик долго молчал, не находя ответа, который был бы одновременно честным и не пугающим для ребёнка, которого не должно было здесь быть.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Первый раз за очень долгое время правда не знаю.
Девочка кивнула, будто это был вполне удовлетворительный ответ, и спросила совсем другое:
— А сколько вам лет?
— Я не помню.
— А как вас зовут?
— Тоже не помню.
Девочка посмотрела на него с чем-то средним между жалостью и любопытством — тем взглядом, каким дети смотрят на взрослых, внезапно оказавшихся не всезнающими, а такими же растерянными, как они сами.
— Странно, — сказала она просто, — чинить чужие часы столько лет и не помнить своих.
Она не договорила дальше — не спросила прямо, собирается ли он когда-нибудь пожить для себя, и часовщик был почему-то благодарен ей за это молчание больше, чем был бы благодарен за любой прямой вопрос.
*
Трещины на столе разошлись за секунды до рассвета — тихо, без того сухого звона, каким лопались часы упущенных минут на полках. Стекло осыпалось не золотой пылью, а чем-то похожим на обычную пыль, серую, невзрачную, будто эти часы всё это время были не такими, как все остальные, и конец у них тоже вышел другим.
Часовщик стоял над осколками долго, ожидая, что почувствует что-то — облегчение, страх, хоть что-нибудь, — но чувствовал только усталость, копившуюся веками и наконец получившую право осесть.
Он не завёл в ту ночь ни одних часов. Впервые за всё время своей службы.
Он ждал.
Ждал треска, который должен был пройти по миру, — того самого звона лопающегося стекла, только не одного, а тысячами сразу, как град по крыше. Ждал хотя бы одного разбившегося циферблата, хоть где-то, хоть одного доказательства, что он был всё это время не напрасен.
Но мастерская молчала. Полки стояли неподвижно, тысячи маленьких часов просто лежали в темноте, не тикая и не лопаясь, будто сама возможность беды взяла паузу вместе с ним.
*
Ничего не рухнуло.
Он стоял среди молчащих полок, ожидая тишины, — и вдруг понял, что тишины нет. Где-то на самом краю слуха, там, где раньше было только его собственное дыхание, теперь звучало что-то новое: тихое, множественное, будто тысячи маленьких стрелок вдруг задвигались разом, но не здесь, не в этой комнате, а где-то далеко, в груди у каждого, кому эти часы принадлежали.
Он вышел из мастерской — через ту же дверь, что вела внутрь, только теперь она вела наружу, и за ней была обычная улица, каких он не видел так давно, что не был уверен, узнает ли асфальт под ногами.
Люди шли по своим делам, ничем не выделяясь среди самих себя вчерашних. Но на углу, у автобусной остановки, молодой мужчина вдруг замер на середине шага, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, — а потом развернулся и быстро пошёл в обратную сторону, откуда пришёл, туда, где, судя по всему, кто-то его ждал уже слишком долго.
Женщина у киоска вдруг отложила телефон, так и не дописав сообщение, и пошла куда-то пешком, не дожидаясь автобуса. Подросток у перехода снял наушники и прислушался к чему-то, чего не было в его плейлисте.
Часовщик не мог сказать наверняка, что именно они услышали. Но что-то в их шаге, в резкости поворота, в внезапной решимости было ему до странности знакомо — той же породы, что и тиканье, которое он веками слушал в чужой груди.
Он пошёл дальше по улице и вдруг услышал тиканье — совсем рядом, слишком близко, чтобы принадлежать прохожему. По привычке он обернулся, ища глазами чужие часы поблизости.
Никого не было.
Звук шёл из его собственной груди — ровный, живой, тот самый, какой он слушал в чужих телах веками, но ни разу не искал в себе, потому что не думал, что для него самого это вообще возможно.
Он остановился.
Всё это время он думал, что слушает чужие последние минуты. Оказалось, свою он просто ещё не начинал.
И, впервые за много веков, пошёл не туда, куда было нужно, а туда, куда самому хотелось. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация |
|
