|
Глупая красота — не красота. Вглядись в тупую красавицу, всмотрись глубоко в каждую черту лица, в улыбку ее, взгляд — красота ее превратится мало-помалу в поразительное безобразие (Иван Гончаров)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
ПОСЛЕДНИЙ ДРАКОН РАБОТАЕТ БИБЛИОТЕКАРЕМ | Между обычной городской библиотекой и местом, которого нет ни на одной карте, есть дверь. С виду — обычная, крашенная той же бурой краской, что и все остальные в здании, только петли у неё чуть теплее на ощупь, чем у соседних. За ней — Зал Исчезающих Книг, и заведует им дракон.
Последний, если быть точным. Драконы когда-то стерегли золото, но золото оказалось вещью недолговечной — его тратили, крали, переплавляли на зубы и кольца. Книги оказались надёжнее. Они не горят от одной спички и не тонут от одного дождя. Исчезают они иначе — медленно, если в историю перестают верить.
Каждое утро дракон обходил стеллажи в человеческом обличье — сутулый старик в вязаной жилетке, с золотистыми глазами, которые он старался не поднимать без нужды, чтобы не смущать посетителей. Он знал каждую книгу по запаху клея и пыли, по тому, как именно шелестят её страницы под пальцем. Иногда хватало одного взгляда на корешок, чтобы понять: ещё одна история умирает.
В то утро он остановился у пятого стеллажа, там, где стояла тонкая книга в тёмно-зелёном переплёте — «Сказание о последних», без автора, без выходных данных, как и полагается книге о нём самом. По корешку тянулась трещина, серебристая, тонкая, как волос.
Дракон провёл по ней пальцем. Палец у старика на миг стал прозрачным — сквозь него виднелась полка позади, — а потом снова обычным.
*
— Сколько у меня было братьев? — спросил он у пустого зала, просто чтобы проверить голос.
Зал не ответил, потому что залы не отвечают, но дракон и сам не смог вспомнить числа. Три. Может, четыре. Один точно был рыжим, с зазубриной на левом крыле, — или это он сам был рыжим, а зазубрина у брата?
Он попробовал вспомнить, каково это — лететь. Не образ, не слово «полёт», а сам ветер, проходящий между чешуек, тяжесть воздуха под крылом на развороте. Ничего не вспоминалось — только сухое знание факта, вроде даты в учебнике: драконы летали. Он попробовал вспомнить цвет собственного огня и не смог вспомнить и этого. Кажется, оранжевый. Может, синий у самого корня, как бывает у сильного огня. Он больше не был уверен даже в этом.
Он захлопнул книгу учёта и вышел в человеческую часть библиотеки, где была его смена.
*
Правило было простое, древнее, никем не записанное, потому что записать его было решительно не на чем — сама эта информация стиралась быстрее чернил. Каждую исчезающую книгу можно спасти один раз. Для этого нужен человек, который поверит в неё без оговорок. Не учёный. Не писатель. Ребёнок — и то не любой, а тот, кто ещё не разучился слышать, когда книга просит, чтобы её дочитали. Такой человек нужен только для первого шага — для самой первой искры, — а дальше, если искра приживётся, историю уже можно нести и через взрослых слушателей, лишь бы кто-то продолжал её рассказывать вслух.
Дети в библиотеку приходили разные. Одни — за рефератом по заданной теме, листали три страницы и уходили. Другие фотографировали обложки покрасивее, не открывая. Третьи прямо говорили библиотекарю, что сказки — это для малышей, а им уже двенадцать.
— У вас есть что-нибудь про драконов? — спросил как-то мальчик лет десяти, и дракон на мгновение забыл, как дышать в человеческом теле.
— Целый стеллаж, — сказал он, стараясь звучать ровно.
Мальчик полистал книгу минуту, хмыкнул.
— Тут написано, что они дышат огнём. А в игре, в которую я играю, они ещё и код пишут заклинаниями. Это не то же самое, что тут.
— А если бы дракон оказался обычным, без огня? Просто старым и усталым?
— Тогда неинтересно, — сказал мальчик и вернул книгу на полку корешком не туда.
Дракон терпел это дольше, чем позволяли приличия для человека его мнимого возраста, — недели три, — и почти потерял надежду, пока в четверг, без четверти пять, не пришла девочка с потрёпанной книгой под мышкой.
— Это можно вам сдать? — спросила она, кладя книгу на стойку. — Нашла на чердаке у бабушки. Только тут все страницы пустые.
Дракон открыл книгу. Страницы действительно были пусты — не белые, а именно пустые, с лёгким рельефом там, где когда-то стояли буквы, как след от вдавленной печати.
— Тебе не показалось странным нести пустую книгу в библиотеку?
— Показалось. — Девочка пожала плечами. — Но мне кажется, тут раньше что-то было. Не просто бумага. Знаете, как бывает — заходишь в комнату, а там никого, но чувствуешь, что кто-то только что вышел.
Дракон посмотрел на неё внимательнее, чем позволял себе смотреть на посетителей за последние лет пятьдесят.
— Как тебя зовут?
— Аля.
— Аля, ты хочешь узнать, куда делись буквы?
— А это вообще выясняется?
— Иногда, — сказал он. — Приходи завтра к закрытию. И никому не говори про эту дверь.
Он указал глазами на бурую дверь у пятого стеллажа. Аля перевела взгляд на неё и, кажется, впервые заметила, что петли у этой двери светлее остальных.
*
Настоящая библиотека начиналась не сразу за дверью, а где-то на третьем шаге между стеллажами — в тот момент, когда идёшь и вдруг перестаёшь считать полки.
— Тут книги разговаривают, — предупредил дракон, ведя Алю мимо ряда толстых томов в потёртых кожаных корешках. Один действительно что-то бормотал, невнятно, как человек во сне.
— О чём они говорят?
— Друг с другом. Иногда спорят, кто кого цитировал первым.
Они прошли мимо шкафа со словарями — те молчали, но от них тянуло сквозняком, будто внутри дул ветер с языков, которых больше никто не помнил, — и мимо стола, на котором лежала раскрытая тетрадь: страница исписывалась сама, буква за буквой, без всякой руки.
— Книга снов, — пояснил дракон. — Пишет себя каждую ночь заново. Никто не знает, чей это сон в данный момент.
Дальше шёл стеллаж пониже остальных, с корешками, названия которых Аля прочитать не успевала — взгляд соскальзывал.
— «Остров, который забыли», — прочитала она всё-таки одно. — Это про необитаемый остров?
— Про остров, который был обитаем, пока о нём рассказывали, — сказал дракон. — Рядом стоит книга про город, где никто не умел лгать, — просуществовал двести лет, пока последний, кто в него верил, не умер от старости. А вот эта — про язык, на котором с людьми говорили птицы. Ещё одна — реестр всех воображаемых друзей, которых когда-либо придумывали одинокие дети. Там их надо перечесть — многотомное издание.
— А это тоже сказки?
— Это то, что существовало, пока в него верили достаточно людей. Разницы между сказкой и миром меньше, чем кажется. Люди думают, что сначала есть мир, а потом о нём пишут книги. Иногда бывает наоборот. Пока кто-то рассказывает историю — у неё есть где происходить. Перестают рассказывать — и месту, в общем-то, больше незачем существовать.
Они дошли до стеллажа в самом тёмном углу, где книги стояли особенно плотно — не потому что их было много, а потому что каждая была совсем тонкой, почти без корешка.
— А тут что было? — спросила Аля, беря одну наугад. Страницы внутри были пусты, но пусты иначе, чем в её чердачной находке, — без всякого рельефа, без следа.
— Никто уже не знает, — сказал дракон.
— Совсем никто?
— Даже названия исчезли. Это последняя стадия — не когда книгу забывают, а когда забывают, что вообще было что забывать.
Аля поставила книгу обратно на полку осторожно, будто боялась разбудить пустоту внутри.
— А тут? — Аля указала в самый дальний угол зала, где полки терялись в полумраке, а корешков было почти не разобрать.
— Книги, которых никогда не было. То, что могли бы написать, если бы люди однажды выбрали иначе.
Аля протянула руку к одной из них, но дракон мягко отвёл её ладонь в сторону.
— Эти лучше не трогать. Не потому что опасно. Просто если откроешь — узнаешь, чем твоя жизнь могла бы стать, а не стала. Не всем это на пользу.
*
— А ваша книга тоже здесь? — спросила Аля, когда они вернулись к пятому стеллажу, где стояло «Сказание о последних» с его серебристой трещиной.
— Моя.
— Она про вас?
— Она — это я, если так проще. Пока хоть кто-нибудь рассказывает историю обо мне или о ком-то вроде меня — существую и я. Перестанут рассказывать — трещина дойдёт до конца, и я стану тем же, что все остальные книги в этом зале, когда их забывают совсем. Пустым переплётом.
Аля взяла книгу, осторожно, двумя руками, как берут что-то бьющееся.
— А что если я просто перепишу текст заново? У меня почерк хороший.
Дракон покачал головой.
— Копия — это не история. Чернила помнят форму букв, а не то, зачем их написали. Я пробовал — давно, с другими книгами. Переписанное стоит на полке, выглядит как надо, а внутри — пусто, как в этой твоей чердачной находке.
— Тогда что помогает?
— Рассказывать вслух. Кому-то, кто слушает по-настоящему, а не ждёт, когда можно будет уйти.
— А если слушатель забудет? Люди же забывают.
— Забудет — не страшно, если успеет передать дальше хоть немного. История не обязана жить в одной голове вечно. Ей нужно просто не останавливаться совсем — переходить дальше, как огонь от одной свечи к другой. Опасно, когда некому передать, а не когда кто-то один забыл.
— А если я расскажу неправильно? Что-то перепутаю?
Дракон улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему, не той вежливой библиотечной улыбкой, которую носил полвека.
— История, рассказанная неточно живым голосом, весит больше, чем скопированная слово в слово мёртвыми чернилами. Путай сколько хочешь. Главное — рассказывай так, будто это важно.
*
Аля начала с младшего брата — вечером, перед сном, пересказала ему то, что запомнила из зелёной книги. Брат выслушал до половины и спросил, будет ли там драка, а когда узнал, что не будет, отвернулся к стене и уснул раньше, чем она договорила.
На следующий день дракон, обходя стеллаж, не заметил никакой перемены. Трещина осталась прежней.
Мать, узнав, что Аля вечерами рассказывает младшему брату сказки про какого-то дракона-библиотекаря, забеспокоилась настолько, что позвонила школьному психологу — спросить, не многовато ли у дочери фантазий для её возраста. Аля слышала этот разговор через приоткрытую дверь и после него два дня вообще никому ничего не рассказывала, только сидела у себя в комнате, глядя в окно.
На третий день она пришла к бурой двери сама не своя.
— Может, я всё это выдумала, — сказала она дракону, не поднимая глаз. — Может, никакого зала на самом деле нет, а я просто хочу, чтобы он был.
— А сейчас, стоя здесь, ты в это веришь? — спросил дракон.
— Не знаю уже.
— Тогда попробуй ещё раз рассказать, не зная точно, веришь ты или нет. Иногда именно так рассказы и работают лучше всего — без гарантии, что тебя услышат правильно.
Аля попробовала снова — тому же брату, тем же вечером, только теперь без ожидания, что получится. Она просто рассказывала, потому что рассказывать было легче, чем молчать.
На следующий день дракон, обходя стеллаж, увидел, что трещина на корешке чуть сузилась, а под пальцами страницы стали плотнее, будто книга сделала вдох.
— Работает, — сказал он Але на следующей встрече, не скрывая удивления в голосе.
— А что теперь?
— Теперь нужно больше слушателей. Одна ты не удержишь целую историю — она слишком большая для одного человека, даже для очень хорошего рассказчика.
Аля рассказала историю соседским детям во дворе — не всю сразу, по кусочкам, вечер за вечером, добавляя от себя подробности про то, каким, по её мнению, было дыхание дракона и какого цвета была чешуя у братьев, которых он уже не мог вспомнить сам. Не всегда её слушали.
Несмотря на это, трещина на корешке продолжала сужаться — понемногу, там, где Аля всё же находила слушателя.
Но однажды дракон, обходя дальние стеллажи, застал старика, разбирающего собрание запылившихся книг про местных леших — тех самых, что раньше водились в окрестных лесах, а теперь помнились разве что бабушками, да и то через одну. Одна из книг на полке уже почти не открывалась — переплёт держался, но внутри осталась только одна строка, посередине пустой страницы: «Не свисти вечером...» Дальше — ничего. Дракон вгляделся в неё долго, но даже сам не смог вспомнить, что должно было следовать за многоточием и почему это вообще было важно.
— Эта не ваша? — спросила Аля, застав его за этим занятием.
— Не совсем моя забота, но да, я слежу и за ней. Следил.
Он потянулся, чтобы снять книгу с полки повыше, и на секунду, пока рука была в воздухе, сквозь неё стал виден корешок стоявшего за ней тома — не полностью, лёгким контуром, как бывает, когда смотришь сквозь тонкий лёд. Аля моргнула, и рука снова стала обычной. Она решила, что ей показалось от усталости, и не сказала ничего.
— А теперь?
— Теперь у меня меньше времени, чем нужно на всех сразу. Пока моя история набирала слушателей, эта — теряла последних.
— Расскажите мне про неё. Может, я попробую и её тоже.
Дракон посмотрел на пустой переплёт, потом на девочку.
— Не обязана. Ты и так уже несёшь одну историю — не бесплатно ведь, я же вижу, ты стала уставать сильнее, чем в начале лета.
— Немного, — призналась Аля. — Но расскажите всё равно. Хотя бы буду знать, что было.
— Лешие жили в лесах отсюда до самой реки. Не злые, просто путали дорогу тем, кто заходил слишком далеко без спросу. Последняя бабушка, что рассказывала об этом внукам, умерла лет тридцать назад, а внуки решили, что это просто старушечьи сказки для того, чтобы дети боялись леса и не терялись.
— А это правда была просто сказка для того, чтобы дети боялись?
— Может, и была, — сказал дракон. — А может, лешие сами когда-то придумали, чтобы их боялись, потому что так спокойнее. Я не проверял. Теперь уже, наверное, и некому проверить.
— А почему вы вообще не проверили раньше? У вас же было тысячу лет.
Дракон долго молчал, прежде чем ответить.
— Тысячу лет назад я сам решал, каким книгам достанется больше моего внимания. Выбирал великие сказания — те, что про судьбы царств, про начало и конец всего. Думал, мир держится именно на них. На маленькие истории вроде этой, про леших, времени у меня почти не оставалось — они казались слишком мелкими, чтобы за них бороться. — Он посмотрел на пустой переплёт. — Только сейчас понимаю: мир держался не на великих легендах. Он держался на сказках, которые бабушки рассказывают перед сном, никому не известных за пределами одной семьи. Я потерял тысячи таких, пока гнался за великим. Эта книга про леших — не единственная, которую я мог бы спасти вовремя, если бы не решил тогда, что она не стоит того.
Аля долго смотрела на пустой переплёт.
— Значит, если я спасаю одну книгу, где-то может исчезнуть другая?
— Не всегда так прямо, но да. Внимания в мире ровно столько, сколько его есть. Больше не становится оттого, что кто-то один старается сильнее.
*
К концу лета трещина на «Сказании о последних» стянулась в едва заметную нить, а потом пропала совсем. Дракон почувствовал тяжесть в крыльях, которых в человеческом обличье вроде бы не было, — но чувствовал их так же ясно, как чувствуют затёкшую руку.
Радости в этом было меньше, чем он ожидал за пятьдесят лет ожидания.
— Про леших так и не вспомнили, — сказала Аля в их последний вечер перед дверью с тёплыми петлями. Про лесную книгу она узнавала теперь у него сама, без напоминаний. — Я пыталась рассказать брату, но он говорит, что лешие — это скучно, не как драконы.
— Значит, эта книга подождёт другого рассказчика. Не тебя. Кого-то, кому лешие покажутся не скучными.
— А если такого не найдётся?
Дракон не ответил сразу.
— Тогда, наверное, не найдётся, — сказал он наконец. — Я не знаю, как сделать, чтобы находился кто-то для каждой книги. Я тысячу лет заведовал этим залом и только сейчас понял: одного хранителя всегда было мало. Нужны рассказчики, а не хранитель, но рассказчиков не назначают приказом.
Аля помолчала, глядя на полки, тающие в темноте.
Она заметила в тот вечер странное: когда дракон проходил мимо тёмного стекла книжного шкафа, отражения не было вовсе — только пустая полка позади него, будто там, где полагалось стоять его силуэту, осталась одна библиотека.
— У вас нет отражения, — сказала она, не зная, стоило ли это говорить вслух.
— Заметила, — сказал дракон почти весело. — Забавно: я и имя своё сегодня утром не сразу вспомнил. Стоял перед зеркалом бриться — брить, положим, мне и не надо, но привычка человеческая, — и понял, что не знаю, как меня зовут по документам. Пришлось посмотреть на бейджик.
— Вас это не пугает?
Он не ответил сразу, и в этом молчании было что-то, чего Аля раньше в нём не замечала.
— Пугает, — сказал он наконец, и голос его прозвучал резче, чем она когда-либо слышала от него. — Я не хочу исчезать.
Он произнёс это почти сердито, будто признался в чём-то постыдном, и тут же отвернулся к полкам, словно жалел о сказанном.
Потом долго молчал. Аля тоже молчала, не решаясь нарушить эту паузу вопросом — она вдруг стала слишком большой для маленького зала между стеллажами.
— Но вы ведь дракон, — сказала она наконец, растерянно. — Разве вам не всё равно — тысяча лет туда, тысяча сюда?
— Именно поэтому.
Он не стал объяснять дальше, а Аля не решилась спрашивать. Через минуту он заговорил снова, уже обычным, ровным голосом, будто ничего и не было.
— Когда меня не станет — кто будет за всем этим следить?
Дракон снял с шеи старый бронзовый ключ — единственный от этой двери — и положил ей на ладонь. Ключ остался холодным, неподвижным, будто простой сувенир.
— Он не открывает, — удивилась Аля, попробовав приложить его к скважине.
— Потому что не ключ выбирает библиотекаря, — сказал дракон. — Библиотека сама однажды найдёт того, кто ещё умеет слышать, как книга просит, чтобы её дочитали. Может, это будешь не ты. Может, вообще не человек в привычном смысле.
Он помолчал, глядя куда-то мимо неё, в темноту между стеллажами.
— Всю жизнь я думал, что храню книги, — сказал он тихо, будто не ей, а самому себе. — А оказалось — я просто ждал человека, который станет рассказывать их вместо меня. Дождался. Дальше и хранить особо нечего.
Он не договорил дальше, и Аля не стала переспрашивать.
— Это звучит так, будто вы прощаетесь.
Дракон промолчал в ответ, и Аля решила, что ей показалось.
*
На следующее утро библиотекарь не вышел на смену. На его столе осталась кружка с недопитым чаем, старый каталог и записка без подписи, придавленная тем самым бронзовым ключом:
«Если однажды на полке окажется книга, которой никто не помнит, — не выбрасывай её. Возможно, именно она завтра спасёт что-то, чего мы пока не знаем, что могли потерять».
Аля приходила к пятому стеллажу ещё несколько недель, но бурая дверь оставалась просто дверью — не теплее и не холоднее соседних. Книга про леших так и стояла с пустым переплётом, никем не тронутая. Прошёл месяц. Дверь молчала. Книги за ней, если и разговаривали друг с другом, то так тихо, что снаружи было не разобрать ни слова. Аля приходила уже скорее по привычке, чем с надеждой, — просто заглядывала на стойку, ничего не ожидая, и уходила домой.
Однажды вечером, когда она уже почти перестала надеяться, на стойке библиотекаря — теперь просто пустой стойке, за которой никто не сидел, — Аля заметила тонкую книгу без названия. Она не помнила, чтобы видела её раньше.
Аля открыла её. Страницы были пусты — но не так, как в пустых переплётах самой страшной полки, без следа, а так, как была пуста её чердачная находка в самом начале: с лёгким рельефом, будто буквы прячутся под бумагой, дожидаясь своей очереди.
Она провела ладонью по первой странице, просто чтобы проверить. Под пальцами проступила строчка, бледная, но читаемая:
«Последний дракон работал библиотекарем...»
Аля закрыла книгу. На обложке медленно проступило название — его там секунду назад ещё не было. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация |
|
