– Так, значит, вы, Игорь Борисович, утверждаете, что именно вы в тысяча девятьсот таком-то году, то есть… эээ… аж тридцать два года тому назад совершили убийство… эээ… Толубовского Валентина Михайловича, до сих пор числящееся у нас нераскрытым? Так?
– Именно так, гражданин следователь. Никак иначе. Что было, то было. Я. Аз есмь. Что житие мое, пёс смердячий аз есмь, кто ж ещё? Свершил сие зело на почве ревности дикой, прелюбодеяния будучи невмоготу пережити, холоп, смерд, аз и есмь вельми понеже отныня и присно…
Далее следовала обычная его истерика на дрожжах недельного пьянства и анахоретства с заламыванием рук и битьём головой об какую рядом попадётся стенку.
Всего в крови, соплях, паутине и обильной местной грязи, его и утащили два дюжих санитара заранее вызванной кареты из известного богоугодного заведения.
– Так. Дать прийти в себя, отмыть, похмелить, утихомирить… чего там ещё? – и через неделю к нам, в этот кабинет, – распорядился им вслед майор Евсеев. – Будем работать с ним дальше. Сержант Мельников – проследить процесс.
Такое случалось нечасто за его многолетнюю службу, сначала в уголовном розыске, позже в Следственном Комитете. Чтоб уважаемый учёный муж, доктор технических наук, академик самых горних научных высей, не первой молодости человек, умудрённый… и т. д. – не бывало такого. Дело более чем тридцатилетней давности – и на тебе – раскрывается явкой с повинной.
Конечно, старик испытал некий житейский стресс. Припёрло его там изнутри тяжким прошлым. Запил после смерти жены, встряхнуло это прошлое, да снежным комом и придавило.
Бывает. Но крайне редко.
Дней через десять майор Евсеев снова имел честь принимать немного оправившегося и сравнительно умиротворённого академика на том же стуле. Седой опрятный подозреваемый сидел уверенно и спокойно, глядя через сильные диоптрии куда-то в угол несколько безучастным взглядом.
– Фамилия, имя, отчество, год и место рождения.
– Митягин Игорь Борисович… – и по списку.
– Так, Игорь Борисович. Вы задерживаетесь по подозрению в убийстве… вы не отказываетесь от своих слов при нашей прошлой встрече? Хорошо. Статья такая-то УК РФ. Что насчёт адвоката? Ну как хотите… значит, обойдёмся пока без него.
Расскажите, что имеете сообщить следствию по данному делу.
Евсеев лениво листал извлечённое из архива дело. Закрыто за истечением срока, отсутствием подозреваемых лиц и улик. Да…
Майор чихнул от архивной пыли, попавшей ему в нос со сквозняком.
– Простите. На чём мы остановились?
* * *
Жили-были по соседству два закадычных приятеля. Друзья детства. Вместе ходили в детский сад, школу, вместе рвали вишню в саду у дяди Вани. Пробовали курить, пить, ходили на танцы и прочее. Не разлей вода.
– Я-то был рафинированный ботан, чистой воды отличник в очках и с книжкой за пазухой. А Валька был тот ещё оторвыш. Гиперактивный, непослушный, не в меру предприимчивый насчёт познания взрослой жизни. Кличка у него была – Пропеллер.
Ну, я в этой паре был ведомым, конечно. Старался не отставать. Правда, пока не увлёкся всякой там техникой. Паял дома приёмники, передатчики, трансиверы. Антенны. Почитывал физику, химию, астрономию. С Валькой общался по инерции, понимая, что наши пути в итоге разойдутся. В старших классах мы общались постольку-поскольку… почти никак. Он стал местным мачо, а я ваял уже самодельные зеркальные телескопы.
И разошлись бы как в море корабли, сохранив яркие детские краски со вкусом вишен от дяди Вани.
Но судьба нас столкнула лбами из-за девушки.
– Елены Митягиной, жены вашей покойной, так?
– Да, майор. Тогда ещё Герих. Лена Герих. Но это неважно. Лена тогда была такой тихоней, такой безответной всей дури и пошлятине. И красивой – немыслимо.
Мы оба аки вампиры вцепились в её чистую карму насмерть, когда наше половое созревание вострубило и потребовало себе жертвенных агнцев. Вот Лена и стала такой овечкой между двух баранов.
– Значит, Игорь Борисович, вы имели к Толубовскому личную неприязнь на почве неразделённой любви? Так?
– Она, непириязнь, появилась в это непростое время. Раньше её совершенно не было. Любофь, мать её… по сердцу ножом далась нам эта любофь. Обоим. Точнее, даже троим, включая нашу овечку.
Два барана, два друга детства сцепились из-за этой наследницы екатерининских остзейских немцев рогами в жёстком клинче, как говорят непростые люди. Митягин хоть и был ботан ботаном, но в этом вопросе стоял намертво, нисколько не боясь расфуфыренного Вальку Пропеллера. Любовный треугольник был сварен из высоколегированной рельсовой стали. Никто на двух его мужских началах уступать другому не собирался.
Валентин Толубовский, при явном показушном имидже местного мачо, совершенно не от мажорской вседозволенности интересовался Леной. Для Игоря было ясно, что именно она и есть большая и чистая, первая и совершенно искренняя любовь этого атамана любой пацанской компании, этого франтоватого хулигана, в которого превратился его детский товарищ. Потому, что он знал его с младых ногтей и видел насквозь.
Понимая безвыходность ситуации, в момент отрезвления от игры гормонов, Игорёк предложил Вальке такой компромисс. А давай, говорит, Пропеллер, втроём соберёмся и спросим Лену, кого она из нас выберет. Либо не выберет никого, её право. Пусть ответит нам честно как на духу. Мы примем её решение как железный мужской закон. И поступим как она скажет. Не будем ждать, пока друг друга с этой земли сживём дурью своей молодецкой. По рукам?
Пропеллер подумал и сказал: по рукам. Мужик типа сказал, мужик сделал. При этом криво усмехнулся. Тебе ли, мол, ботану, со мной тягаться?
– Теперь вот что мне скажите, Игорь Борисович. Вот тут написано – тело Толубовского В. М. обнаружено в зоне отдыха парка такого-то, в безлюдном месте. Смерть наступила от пулевого ранения в голову навылет, ни гильзы, ни пули эксперты не нашли, хотя место там такое, что пуля улететь в космос оттедова никак не могла. Где-нибудь да застряла бы. Там на её пути бетонный забор. Из какого оружия вы стреляли в потерпевшего?
– Из шуруповёрта.
– Из чего?
– Да, вы не ослышались. Только вместо сверла в него был заряжен импульсный лазер.
– Лазер? Где вы взяли лазер?
– Это лазер и шуруповёрт моей собственной конструкции. Собрал в гараже из кой-какого хлама.
– Тааак… стесняюсь спросить – я человек в технике особо не далёкий, Игорь Борисович. У любого такого устройства должен иметься некий источник энергии, посылающий смертоносный гостинец. Так? У пистолета, например, это порох в патроне, у лука – натянутая тетива. А в вашей конструкции это было что?
– Да обыкновенный аккумулятор от шуруповёрта. Он и питал лазерок мой импульсный.
– Стесняюсь спросить опять же – какие в то время были аккумуляторы для таких целей? Тридцать два года назад? Не было тогда ничего подобного, Игорь Борисович. И шуруповёртов ваших тоже не было. А?
– Это у вас не было. Я же сказал, шуруповёрт был моей собственной конструкции. И аккумулятор к нему я сам сделал. Только не литий-ионный, как сейчас. Барий-ионный, если угодно. В домашних условиях оно с барием как-то технологичней выходило.
– А откуда у вас барий? Он что, просто так на дороге валяется, гражданин Митягин?
– Дайте припомнить, майор… Да, тогда я работал в одной секретной конторе… там списали партию мобильных кобальт-бариевых спектрографов. Начальнику ящик с таким аппаратом на ногу упал… да… и он говорит – хреновые ваши спектрографы. Не годятся, мол, для переноски, тяжелы типа. А тяжёлой-то там были не спектрографы, а свинцовая оболочка внутри ящика.
Ну, я эту списанную партию и пустил в ход, чего добру пропадать-то?
– А смертоносный гостинец? Что он из себя представлял? Пулей что служило?
– Пуля – дура, майор. А фотонный импульс с одинаковым цугом через четыре синфазных ускорителя – молодец. Чего тут добавить? Тут и пальчиковой батарейки хватит череп-то дураку просверлить.
Ну не такой уж дурак был Валя Толубовский. Это Игорь понял гораздо позже… хотя… тогда, после решения Леночки выбрать его, Митягина, Пропеллер вроде затих. С точки зрения соперника.
Лена тогда попросила приятелей-соперников неделю на подумать.
Она колебалась и не решалась безоговорочно принять чью-то сторону. У неё даже была мысль отказать им обоим. Шибко горяч был спор, ответственность на овечке лежала громадная. В том числе с её личным будущим связанная.
Через неделю треугольник собрался для железобетонного вердикта. Без лишних слов Лена подошла к Игорю, обняла и робко поцеловала изумлённого ботана в подбородок. До губ она просто не достала.
Валька молча встал и, не оглядываясь, ушёл.
* * *
Не дурак был Валька Пропеллер. По крайней мере, в краткосрочной перспективе.
Он в людях разбирался не хуже Митягина.
Пройдя путь от отверженного претендента до фотонного импульса в голову, Валька рулил по ойкумене уверенно. В дикую эпоху накопления капитала он начинал с перегона подержанных иномарок из Европы. Позже так, среднего пошиба дельцом на ниве купи-продай.
Закончил Пропеллер трудовую деятельность продюсированием боевиков. Нет, не террористов или бандитов, а фильмов-боевиков на одном крутом канале. Приобретя кой-какой авторитет в сомнительных творческих кругах.
Но это неважно.
Важно то, что, как бы не нарушая рыцарского соглашения с Митягиным, Валька стал пробираться к сердцу его жены с чёрного хода, скажем так.
Он прекрасно видел, что у соперника с ней в долгосрочной перспективе ничего не выйдет. Гормоны отыграют, жизненная сермяга всё поставит на свои места и их разведёт. Разные люди были Игорь с Леной, разные сверхзадачи решали по жизни. Поэтому – с чёрного хода.
Зеркальные телескопы и кобальт-бариевые спектрографы Лену не интересовали. Роль скучающей домохозяйки при набирающем высоту учёном ей со временем обрыдла зело.
Тем более, сфера деятельности Игорька требовала постоянных длительных командировок на секретные военно-космические объекты. Где и был герой ея романа слегка так облучён невидимыми зивертами. На одном из ядерных полигонов. Облучён этак судьбоносно, вплоть до пикантной дисфункции.
Вот тут-то с чёрного хода и залетел вполне себе свежий и здоровый Пропеллер.
Начался большой и светлый бабий ренессанс.
Игорь долго его не замечал. Но года через три что-то там его торкнуло. В один прекрасный день он вроде как протрезвел. Частое мелькание Пропеллера вокруг да около Лены, недвусмысленные житейские моменты, взгляды, жесты, отдельные слова шёпотом за спиной принудили его сделать пропорциональную интегрально-дифференциальную выборку и анализ тенденции. Взятые первая, вторая, третья производная подтвердили неоспоримую истину по исходным данным.
– Я как-то прижал его в тёмном углу и, взяв за пуговицу, выдал: Ещё раз увижу, типа, рядом с женой, убью.
– Так и сказали: убью?
– Так и сказал.
– То есть была с вашей стороны конкретная угроза потерпевшему?
– Я его предупредил. И жену тоже.
– Жену тоже: убью?
– Нет. Её нет. Только его.
– И этот раз, о котором вы его предупреждали, я так понимаю, наступил… эээ… такого то числа, года и в указанном в деле месте?
– Именно так, майор.
– Расскажите подробнее, Игорь Борисович.
Этот раз случился на губернаторском приёме в парке одной дворянской усадьбы. Народ фланировал туда-сюда с шампанским, на эстраде джазец, всё как обычно. А эти двое, Валька с Леной после двух-трёх стаканов в наглую уединились под какой-то сенью дерев. Валька тогда перебрал лишка, только помял Лене корсет и отошёл к забору. Как тогда говорили, исполнить арию из оперы “Рыголетто”.
Тут-то его и припёр к стенке Митягин.
Предварительно научный секретарь тогда ещё не академика, а простого технического гения, Жорик Шапиро принёс по его просьбе из багажника служебной “Волги” футляр с шуруповёртом. Абсолютно не подозревая, что за инструмент вдруг понадобился шефу посередь бала.
– Пропеллер! Я тебя предупреждал? На!
Из патрона шуруповёрта вылетел тот самый гостинец непонятной рядовому гражданину природы. Валька рухнул на месте в свою же блевотину.
* * *
– Немного не понятно, Игорь Борисович, а что вас побудило через столько времени в этом признаться? Жили бы себе спокойно…
– Спокойно??? Чёрта с два – спокойно!!! – академик стал заметно выходить из себя. Запахло горелым.
– Выпейте водички, Игорь Борисович. Успокойтесь. Я прошу прощения за глупую фразу.
Майор Евсеев был терпеливым следователем. Знающим, что подозреваемых сбить с панталыку необдуманным словом проще простого.
– Понимаете… я долго думал над этим пердимоноклем, тыкскыть. Житейской глупостью, в конце концов. Ну да, я, типа, со своей стороны правее правого.
Вот, любовь… пришла. Я как бы боролся… судьба… и всё такое.
Но у Вальки-то тоже любовь! Он тоже с судьбой не за ведро огурцов на базаре торговался. Он тоже… боролся. А зачем бороться? С кем бороться? С тем, у которого такая же любовь? Ну, совпал объект у двоих, ну, сцепились… а что, другого решения у задачи не было, что ли?
Академик перевёл дух, вытер платочком губы.
– Почему она, любовь, только на мне изначально реализовалась? А Вальке как? Другую любовь искать? А какая может быть другая любовь? У меня вот она была, а у него что? Дешёвый аналог, эрзац, самообман? Какая ещё может быть другая? Я подумал – любовь ведь, по Булгакову, должна быть только первой свежести. Любовь второй свежести – это, майор, даже термина такого научного нет.
А я, Отелло, мать его… Пусть бы они там… а я его… из шуруповёрта!
Бог, майор, это такая сущность… это такая высшая по развитию материя… то, что простые люди называют – Бог, он мне эти тридцать лет превратил в каторгу. И правильно сделал. Если б его не было, меня б так не коробило каждую минуту в здравом уме и трезвости, майор. Вот примерно так.
Я б сейчас согласился бы на… шведскую семью, что тут сказать? Одна жена, два мужа. Да вот поздно уже. Нет двух вершин треугольника, а одна устойчивости не гарантирует. Я…
– Игорь Борисович, а отчего умерла ваша жена?
– Лена… она… от рака. Каких-то там труб… или придатков. Женские проблемы.
Инфекцию подцепила… когда они там где-то в антисанитарных условиях, на природе, с Валькой елозились. Ну дикость же, майор… И детей до этого как-то не нажили, вот.
– Ступайте в камеру, Игорь Борисович. Придите в себя, отдохните. Я вам сейчас плохая компания. Сержант!
Майор Евсеев захлопнул папку. Озадачил его академик.
Ночью, видимо, сегодня майору спать не придётся. Он будет думать о свежести его любимых женщин. Брать, прости, Господи, жизненные производные. Первую, вторую, третью...
И подсчитывать, само собой, случаи, где бы он мог легонько так произнести: Сержант Мельников, а принеси-ка из багажника нашей служебной “Волги” мой чудесный шуруповёрт!
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
