|
Совесть обычно мучит не тех, кто виноват (Эрих Мария Ремарк)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Музей неслучившихся катастроф | Инструкция № 41-а лежала на краю стола, прижатая старым чугунным пресс-папье в виде спящего льва. Инструкция требовала обходить экспозицию строго по часовой стрелке, избегать касаний и сдавать смену ровно в шесть ноль-ноль.
— Чай остынет, — сказала Нора, не оборачиваясь. Она стояла у окна, за которым расстилалась серая равнина вымышленного пригорода. Здесь, в Вельске-3, даже сумерки казались ненастоящими — словно их разлили из большой жестяной банки с надписью «Сепия».
— Он уже остыл, — ответил я, застегивая верхнюю пуговицу форменного пиджака. — Еще вчера.
— Тогда не пей. Какая разница. Ключи на гвозде. Постарайся сегодня без самодеятельности, ладно? В прошлый раз ты тридцать минут стоял перед витриной с часами, которые идут назад. Зачем?
— Я проверял пульс вентиляции. Мне показалось, что он сбивается.
— Тебе всегда кажется, Марк. Вентиляция здесь глухая, глубокая, она старше нас с тобой. Иди. Часы на руке проверил?
Я посмотрел на циферблат. Половина двенадцатого. Время, когда известняковая пыль в углах залов становится тяжелой, почти осязаемой.
— Проверил, — сказал я. — Всё сходится.
— Вот и отлично. И помни про третий пункт.
— «Я не трогаю экспонаты», — повторил я наизусть. — Знаю. Даже если они начнут дышать.
— Они не начнут, — отрезала Нора, забирая свою сумку. — У них нет легких. У них есть только инвентарные номера.
Она ушла, хлопнув тяжелой дубовой дверью, с которой давно облупился лак. Я остался один. Запах старых ведомостей и сырости тут же обступил меня, словно соскучившийся пес. Я взял со стола толстый журнал дежурств, зажал под мышкой тяжелый фонарь и двинулся в первый зал. По часовой стрелке. Только так.
***
В первом зале было тихо той особой тишиной, какая бывает на кладбищах нерожденных идей. Под стеклом длинных витрин покоились города без названий. Макеты из прессованного картона, крошечные улочки, крыши, покрытые серой краской.
Навстречу мне из полумрака шагнул человек. Он был в старомодном сером пальто, а в руках держал развернутую газету. Я вздрогнул, но тут же вспомнил: это не человек. Это инсталляция № 14.
— Вы не подскажете, какой сегодня день? — вдруг спросил он. Голос его прозвучал как шелест сухой листвы в водосточном желобе.
Я остановился. Нарушение инструкции. Разговоры с объектами не регламентировались, а значит, были запрещены. Но правила Вельска-3 всегда имели двойное дно.
— Тридцатое число, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— А месяц? — Мужчина приподнял поля шляпы. Глаза его были нарисованы углем, но в них тускло отражался свет моего фонаря. — Какого месяца тридцатое?
— Того, который так и не наступил, — сказал я. — Посмотрите на свою газету. Там ведь написано.
Он опустил взгляд на пожелтевшие полосы.
— Действительно. «Вечерний курьер». Тридцатое мартобря. Или февраля, в котором тридцать дней. Значит, мы всё еще ждем?
— Кого? — спросил я, сделав шаг ближе к витрине, где лежали связки ключей.
— Жильцов, — просто ответил он. — Эти ключи... Видите, на них латунные бирки? Квартира двенадцать, квартира сорок восемь. Дома построены, фонари горят. Кто-то ведь должен повернуться на ступеньках, нащупать в кармане зажигалку, вернуться домой... Почему они не идут?
— Потому что архивная съемка закончилась, — сказал я жестко. Сам себе я в этот момент напоминал Нору. — Выключатель повернули секунду назад. Человек на снимке ушел вверх по лестнице, но он ушел в другую сторону. В ту реальность, где у городов есть имена на картах. А вы остались здесь.
Мужчина вздохнул. Звук был такой, словно из старого мехового дивана вырвался скопившийся воздух.
— Но фонари-то горят. Зачем им гореть в пустом зале?
— Чтобы я видел, куда идти, — ответил я. — Прошу вас, вернитесь на исходную позицию. Скоро полночь.
— Полночь чего? — тихо спросил он, но послушно отступил назад, в тень картонного фасада. — Того, чего не было, или того, чего никогда не будет?
Я не ответил. Я зашагал дальше, к массивным дверям второго зала. Мои ботинки стучали по паркету слишком громко, нарушая глухой, утробный пульс вентиляционных шахт. Реальность здесь была тонкой, как папиросная бумага, и мне казалось, что если я топну сильнее, то провалюсь сквозь эти доски в абсолютное ничто.
***
Во втором зале пахло солью. Крупной, технической солью несуществующего моря. Здесь, подперев потолок мощным лонжероном, покоилось хвостовое оперение самолета. Обломок титанового крыла, выкрашенный в белый цвет, серебрился в темноте.
У раскрытого бортового журнала, лежавшего на отдельном пюпитре, стоял мужчина в форменной фуражке гражданской авиации. Почерк, которым велись записи, я знал наизусть — ровный, каллиграфический, без единого исправления.
— Погода на маршруте идеальная, — произнес летчик, не оборачиваясь. — Видимость более десяти километров. Турбулентности нет.
— Я знаю, капитан, — сказал я, подходя к пюпитру. — Я читал ваш журнал. Каждая страница — шедевр отчетности.
— Буквы пахнут сухими чернилами, — пилот провел пальцем над бумагой, не касаясь её. — Знаешь, почему они не размазаны?
— Почему?
— Потому что мои руки не дрожали. Когда штурвал идет на себя, а высотомер начинает сходить с ума, буквы становятся кривыми. Они цепляются за линовку, как падающие люди за поручни. А у меня... посмотри. «Высота одиннадцать тысяч. Вышли на приводной маяк». Идеальный горизонт.
— Вы не падали, — тихо напомнил я.
Пилот медленно повернул ко мне лицо. Оно было гладким, почти резиновым, без единой морщины, какие бывают у людей, переживших ужас.
— Вот это и страшно, смотритель. Если бы мы упали, мы бы остались там, в сырой земле, на окраине какого-нибудь заштатного городка. Нас бы оплакали. О нас бы написали в тех самых газетах за тридцатое число. А так... куда делся мой рейс? Куда делись сто сорок пассажиров, которые в этот момент пили томатный сок и выбирали журналы?
— Вы остались в проекте, — сказал я, чувствуя, как соль начинает разъедать кожу на моих пальцах, хотя я ничего не трогал. — Ваш конструктор в последний момент передумал. Он просто отложил чертеж крыла. Сказал: «Нет, этот профиль не выдержит флаттера. Начнем заново». И ваш самолет не взлетел. Но и не упал.
— Но солью-то пахнет! — почти крикнул летчик. — Откуда эта соль на обшивке, если моря не было?
— Это соль наших слез, капитан. Или просто конденсат неслучившегося. Не кричите, вы разбудите манекенов в третьем зале.
— Пусть просыпаются, — буркнул он, закрывая журнал. Тяжелая кожаная обложка захлопнулась беззвучно. — Им все равно нечего терять. У них даже имен нет. Только инвентарные номера. Как у меня.
— Капитан, — позвал я его, уже стоя в дверях.
— Что?
— Ваш почерк действительно прекрасен. В реальном мире люди так не пишут. Там всегда есть тремор. От кофе, от страха, от жизни.
Он ничего не ответил, лишь поправил козырек фуражки, растворяясь в белесом сиянии соляного налета.
***
В третьем зале изменения начались ровно в три ночи. Каждую смену это происходило одинаково — мир смещался на один миллиметр, ровно настолько, чтобы заставить человеческий разум сомневаться в собственной вменяемости.
У порога стоял велосипед. Маленький, двухколесный, ярко-красный. В прошлую смену его руль смотрел прямо. Теперь переднее колесо было чуть повернуто вправо. На один градус. Или на полградуса.
— Ты опять на него смотришь, — раздался голос из угла.
Там, на низком подиуме, сидел манекен. На нем было легкое летнее платье, но лица не было — ровный, матовый пластик. Однако на щеке, прямо там, где у человека должны быть скулы, наливался багровым свежий синяк.
— Кто тебя ударил? — спросил я, подходя ближе. Нарушая третий пункт, я опустился на одно колено перед подиумом.
— Никто, — ответил манекен. Голос шел откуда-то изнутри пластиковой грудной клетки, со звуком лопающихся пузырьков воздуха. — Ты же знаешь правила. Неслучившаяся боль всегда находит, где прорасти.
— Но здесь некому бить, — я посветил фонарем по углам. Там стояли только пустые рамы и рулоны нераспечатанных обоев. — Я один в залах. Нора ушла.
— Дело не в том, кто ударил здесь, Марк. Дело в том, кто *там*, снаружи, успел отдернуть руку. Девочка, которая должна была носить это платье... она бежала по деревянным мосткам. Споткнулась. Полетела вниз, головой на ржавый гвоздь. Но отец поймал её за шиворот. В самую последнюю долю секунды. Спас.
— И удар пришелся по тебе? — догадался я.
— Удар никуда не делся, — манекен слегка наклонил голову, и синяк в луче фонаря показался почти черным. — Энергия боли не может просто исчезнуть. Закон сохранения травмы. Если кто-то избежал перелома, значит, где-то в подвалах Вельска-3 треснет пластмассовая нога. Радуйся, что это упало на меня, а не на твою Нору.
— Нора мне не жена, — зачем-то сказал я.
— Какая разница. Она твоя реальность. Вы делите один чайник и один табель учета. Вы дышите одним и тем же воздухом, который пахнет известкой. Кстати, который час?
Я посмотрел на часы.
— Три пятнадцать.
— Скоро пять, — прошелестел манекен. — Скоро ты пойдешь в архив. Не ходи сегодня в секцию майских дат, Марк. Послушай моего совета. У меня нет глаз, но я вижу, как тесьма на папках начинает тлеть.
— Я обязан, — сказал я, поднимаясь. — Четвертый пункт инструкции. Фиксация несбывшихся катастроф. Если я не проверю папки, они могут самовозгореться.
— Они и так сгорят, — манекен отвернулся отсутствием лица к стене. — Вместе с твоим адресом. Вместе со всеми нами. Иди, смотритель. И не трогай велосипед. Мальчик еще может вскочить на него и уехать.
— Куда? — спросил я у порога.
— В школу, — донеслось из темноты. — В ту школу, которую не закрыли на карантин в тридцать седьмом году несуществующего века.
***
В пять утра двери архива поддались с тяжелым сухим вздохом. Здесь пахло так, словно кто-то запер в сундуке целое столетие, предварительно пересыпав его махоркой и нафталином. Папки лежали на стеллажах, уходящих в темноту, под самый потолок. На каждой — аккуратный ярлык с датой и кратким описанием.
«Наводнение, остановившееся у порога насосной станции. 12 апреля».
«Обвал в шахте № 3, передумавший на полпути. Гранитная плита застыла в двух сантиметрах от касок. 28 августа».
Я шел вдоль полок, ведя пальцем по шершавым корешкам. Мой палец остановился там, где стояла надпись: «Пожары. Весна».
— Не трогай её, — раздался тихий голос из-за стеллажа.
Я вскинул фонарь. На стремянке, высоко под потолком, сидел старик в нарукавниках. Его пальцы были испачканы фиолетовыми чернилами, а за ухом торчал огрызок химического карандаша.
— Вы кто? — спросил я. — В штатном расписании нет архивариуса.
— Я тот, кто проливает чай на эти папки, — старик усмехнулся, продемонстрировав редкие желтые зубы. — Я тот, кто откладывает картон в сторону, когда шеф кричит: «Пустить всё в расход! Очистить место под новые черновики!».
— Вы Корректор? — спросил я, чувствуя, как сердце начинает стучать в такт вентиляции — глухо и редко.
— Называй как хочешь, сынок. Хоть канцелярией, хоть провидением. Вы, люди, вечно придумываете сложные слова для простых вещей. Что у тебя там? Какая папка?
— Огонь. 14 мая, — я потянул за серую тесьму. Папка была тонкой, почти невесомой, но от нее исходило отчетливое, сухое тепло. Будто внутри лежали не листы, а тлеющие угли.
— О, это хорошая папка, — старик спустился на три ступени вниз. — Очень дефицитный экземпляр. Мир, который держится на честном слове и одной неисправной проводке. Ну-ка, открой. Что там написано?
Я раскрыл картонные створки. На первом листе, отпечатанном на гектографе, стоял мой адрес. Вымышленный пригород, улица Лесная, дом двенадцать. Этаж третий. Квартира девять.
— Это мой дом, — сказал я, и мой голос показался мне чужим. — Моя квартира.
— Знаю, — старик уселся на нижнюю ступеньку стремянки и стал болтать ногами. — Время детонации — четыре сорок семь утра. Короткое замыкание в подвале. Твоя Нора должна была забыть выключить плитку, или сосед снизу должен был уснуть с сигаретой... Вариантов масса. Система любит разнообразие.
Я быстро взглянул на свои наручные часы. Стрелки показывали четыре сорок восемь.
— Четыре сорок восемь, — прошептал я. — Время прошло. Мы живы?
— Пока я держу эту папку на своем столе — да, — старик похлопал ладонью по колену. — Видишь, она залита чаем? Это я вчера кружку поставил. Видишь пятно? Оно как раз закрыло пункт «Распространение пламени на верхние этажи». Пока пятно не высохло, пламя не пойдет. Так что дыши, Марк. Дыши глубже. Твой мир — это очень тонкая папка. Она лежит среди миллионов таких же несбывшихся катастроф.
— А если вы вытрете стол? — спросил я, прижимая папку к груди. — Если вы решите навести порядок? Порядок ведь превыше всего, так нам говорят на инструктаже. Order и Chaos, вечное соавторство...
— Если я наведу порядок, — старик грустно посмотрел на свои испачканные чернилами пальцы, — то Вельск-3 закроют за ненадобностью. И все ваши неслучившиеся города, неразбившиеся самолеты и манекены с синяками превратятся в обычный пепел. Настоящий, серый пепел, который пачкает пальто. Тебе это надо?
— Нет, — сказал я. — Не надо.
— Тогда завяжи тесьму и положи папку на место. Иди сдавать смену. Скоро шесть. Твоя Нора уже, небось, кофейник моет.
Я послушно уложил дело № 14-май на полку. Тесьма завязалась легко, послушно. Буквы на ярлыке больше не светились. Они стали просто буквами.
***
В шесть ноль-ноль тяжелая дубовая дверь музея снова скрипнула. В тамбур вошла Нора. На ней было то же пальто, но от нее уже пахло улицей — свежестью, бензином, настоящим утренним небом.
— Ну что? — спросила она, бросая ключи на стол. — Как прошла ночь? Нарушения есть?
Я посмотрел на спящего чугунного льва на инструкции, потом на окно, где серая равнина медленно окрашивалась в розовые тона настоящего рассвета.
— Всё спокойно, — сказал я, снимая форменный пиджак. — Нарушений нет. Чистая правда.
— Ты бледный, — Нора вгляделась в мое лицо. — Опять читал архивные ведомости? Забудь ты про них. Это просто старая бумага. Пошли, я на машине. Подвезу тебя до угла.
— Пошли, — согласился я. — Только подожди секунду.
Я подошел к окну и открыл форточку. В залы ворвался шум просыпающегося города. Где-то там, за пределами нашей зоны видимости, мальчишка со смехом укатил в школу — я отчетливо слышал, как дребезжит крыло его красного велосипеда, когда он резко поворачивает руль вправо. А высоко в небе, над серыми крышами, прошли самолеты. Серебряные, чистые чёрточки в утреннем белом мареве. Они летели ровно, без тремора, оставляя за собой инверсионный след, похожий на строчки в чистом блокноте.
— Марк, ты идешь? — позвала Нора от двери.
— Иду, — сказал я, застегивая пальто. Оно всё еще пахло известняковой пылью и ночью, но этот запах уже растворялся в утреннем свете. — Я просто думал о том, сколько в нашей папке еще осталось чистых страниц.
— В какой папке? — удивилась она.
— Неважно, — улыбнулся я, выходя вслед за ней на тротуар, у которого наконец-то появилось настоящее, записанное на всех географических картах имя. — Главное, что чай еще не пролился. Поехали домой. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация |
|
Камертон
