Труба та была из бетона. Огромная такая. Запросто в то время войти я в нее мог в полный рост. Ну, а кому взрослому в три погибели, конечно, пришлось бы согнуться. Ко всему прочему очень загадочно выступала она из-под берега городского пруда. И ведь, с какой стороны ни взгляни, никаких препятствий войти в нее не наблюдалось, кроме, конечно, кромешной тьмы внутри ее.
Как-то в эту трубу заглянул я и пропал. Все из-за этой тьмы-тьмущей. Этим темень сильнее всего околдовывала - таинственности в ней было много. Однако лезть туда в одиночку стремно казалось.
Говорю как-то своему закадыке, будто б промежду прочим: а неплохо, мол, разведать, что и как там внутри трубы делается.
- Чего там смотреть, - равнодушно пожал плечами Вадик, закадыка этот мой, - логово у бандитов там, - и поведал, что он собственными глазами видел, как один подозрительный тип нырнул в ту трубу. Хорошо, приятель вовремя засек этого фрукта и успел за рогозом укрыться. Потом, конечно, следом пошел. В трубе, понятно, хоть глаз выколи. По звукам шагов подозрительной личности продвигался. Подумывать уже Вадик стал: не вернуться ль назад, как впереди неожиданно свет. Бандиты сидят там и в карты режутся. Этот, который пришел, бац, на стол им сумку, а в ней золотишко и денег по самый верх. Тут закадыка получше захотел рассмотреть, что в том саквояжнике, и шумнул, видимо. Бандиты враз насторожились. Ну, Вадик, козе понятно, по-быстрому сделал ноги, а то ведь совсем кисло дело могло кончиться.
И под занавес рассказа друг-приятель рассудительно прибавил, что снова сталкиваться с бандюганами, известными беспредельщиками, у него желания как-то нет. И так он это сказал убедительно, что спорить с ним я не стал. Потом, правда, сообразил запоздало, что надо было ответить: не все же время бандиты там прячутся, наверняка, на промысел частенько выходят.
В общем, пришлось искать другого напарника, и, после того как я перебрал всех товарищей по двору, выбор пал на Стасика. Шалопай он, конечно, был конченый, и поэтому, по моему разумению, отказаться от моего предложения никак не мог. Однако удивил он меня несказанно. Оказалось, что и для него ничего загадочного в трубе не было - он давно уже в ней побывал, свернул там в нужном месте и, бац, на другом конце город враз объявился. Не успел как следует оглядеться, как тут же на мента напоролся. Не иначе, как на какой-то секретный объект попал. Пришлось опять в трубу нырнуть. Теперь, мол, ни за какие коврижки снова туда не станет соваться. Что тут скажешь! Сбит я был совершенно с толку.
- А Вадька сказал, что там бандитское логово.
- Знать надо, где свернуть вовремя, - хвастливо заявил Стаська.
- Покажешь, где?
- Хитрый какой! – неожиданно окрысился он. - Мне самому то место как-нибудь пригодится.
Эк, меня раззадорили эти двое, ну, те, которым я предлагал компанию мне составить. Вон оно как оказалось: всем про то, что в трубе творится известно, один я тюфяк тюфяком. Обидно, хоть плачь. Но жлобы-то они какие! А что я о них еще думать должен был, раз они ни в какую к секретам своим меня не подпустили. И такая злость взяла, что сказал себе: стоп! Чем я-то хуже других? Сам там таких чудес нарою – почище ихних.
Короче, решил в одиночку трубу разведать, уж очень ее непроглядная темень затягивала – что-то да ведь скрывалось в ней. Как пить дать, что-нибудь понтовое – иначе к чему непроглядность такая у нее внутри. Вооружился однажды фонариком и шагнул в непроглядную темень.
Сколько я там прошел, не помню, потому как через шаг-другой в такой-то темноте нервы на пределе были. Тут зашуршало что-то совсем рядом…
До сих пор никак не пойму: только что был в трубе и вот я уже снаружи. Ни дать ни взять, прям-таки телепортация какая. Отдышался и побрел себе восвояси.
Хочешь не хочешь, а пришлось с того дня выбросить из головы ту трубу – понял я, как ни жаль, не дано мне узнать ее тайн. Только и осталось, что завидовать про себя двум приятелям, что они не такие ссыкуны, как я, а конкретные сорвиголовы.
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
