Есть у меня друзья — три брата- армянина. Два родных, один двоюродный. Один — вполне успешный и грамотный предприниматель, другой — хирург- кардиолог, главврач больницы, третий — архитектор. Ясное дело, ребята весьма занятые и, черт побери, на очередную рыбалку мы не могли выбраться уже два года! И я понял, что пора оправдать свою кличку, данную мне еще в школе — «бульдозер». После минутного штурма бизнесмен сдался:
— А поехали! Черт с ним, со всем. За мной не заржавеет. Я в деле! — приободрил и завел он себя парой афоризмов.
— Не-е-е-е-т, дорогой, ничего не выйдет! Ашот в Ереване! — Ашот — это третий брат, архитектор.
— Постой, ты-то сможешь?
— Без Ашота? — возмущение было праведным.
— По частям!
— Чего?
— Слона будем есть по частям!
— Ну, у меня… Смогу. А вот смогу я! Но Ашот-то в Ереване! —победно провозгласил наш хирург, понимая, что ему никаких изменений в рабочем графике делать не придется, потому что… Ашот в Ереване!
— Жди, перезвоню через полчаса.
Я набрал Ашоту. Выяснилось, что в пятницу ночью он возвращается, причем, через Шарик! (Шарик — это аэропорт Шереметьево, местный сленг, прим. автора). А мы часто рыбачим под Тверью — это по Ленинградке. Т.е. аэропорт находится прямо по дороге к местам ловли!
— Ашот-джан, только не говори нет! Мы с Самвелом и Артуром тебя встретим!
— Ай, какие молодцы!
— Слушай дальше! Твои братья сто лет на рыбалку меня звали, а у меня не выходило все время! Наконец, сложилась картинка, а ты в Ереване! Они очень расстроены. У Самвела на месяц вперед операции, Артур, сам знаешь, опять во Францию уедет! Они очень расстроились, что ты не поедешь…
— Почему не поеду, как не поеду?
— Ну, ты же устанешь с дороги…
— Привезите мои снасти и одежду. Только они не дома, а у мамы. Стартуем прямо из аэропорта. Утром на воде будем!
Шутя и болтая, мы добрались до места. Конечно, мы приехали ни свет, ни заря. Сквозь почти полную темень виднелось озеро, над которым клубился туман. Как большая кастрюля с густым киселем, выставленная остывать на балкон. А вокруг уже виднелись огоньки — кто со вчерашнего дня приехал, кто в ночь рыбачил, а кто, как и мы, только выгружался.
Мы под фонариком разобрали снасти, расставили вещи. Минут через двадцать начнет светать! О, какое это блаженное время! Когда ты во всеоружии и вот-вот начнешь ловить. Хочется немного посидеть в тишине, предвкушая грядущий день. И тут Ашот подошел к машине и достал из своего чемодана небольшой деревянный футляр.
— Дудук подарили, — как-бы извиняясь сказал он. А у нашего архитектора был еще и музыкальный талант… талантище, я б сказал. Он присел на стульчик, еще с минутку мы послушали ватную туманную, липкую тишину над озером, и вдруг… тихий грустный голос дудука нарушил полное молчание. Музыка, скорбящая, печальная и очень настойчивая разливалась по поверхности озера, заползала на пологие берега, убегала в поле и колыхала траву, заглядывала в лес и перебирала листья, пробуждая все сущее к новому дню. Было тяжело дышать. Две слезинки — дудук всегда вызывает слезы — скупо потекли по моим щекам, а глаз защипало. Я зажмурился, музыка кончилась. Тишина просто звенела. Будто вся эта туманная липкость выпала росой из воздуха, стекла слезами в озеро. Мы сидели молча. И вдруг, на противоположном берегу раздались робкие хлопки, потом справа от нас кто-то захлопал, снова еще кто-то справа, потом слева. Вскоре все рыбаки, стоя громко аплодировали нашему солисту. Нарочито наплевав на то, что рыба могла испугаться и отойти от берега — не бывает такого счастья без малой жертвы! А рыба еще подойдет, ведь день только начинался. Зато как он начался!
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
