Дождь вдруг как ударит, а пенсионеру Иван Антоновичу хоть бы что – он дома. Подошел к окну и думает восхищенно: «Как из ведра льет». Тут видит, четверо мальцов в подъезд, где он жил, шасть. «Счас эти шибздики, как пить дать, сделают какую-нибудь шкоду», - озабоченно стукает ему в голову, и он начинает действовать. Выходит бесшумно на лестницу, спускается чуть ли не на цыпочках по ней, рассчитывая на горячем застать малолетнюю шантрапу, и видит, сидят эти, которые от горшка два вершка, на ступеньках, втыкают себе с умным видом в смартфоны и переговариваются о чем-то вполголоса.
«Надо же, интеллектуалы какие», - удивляется он и, решив, что сейчас самое время заварить себе крепкого чая, возвращается в квартиру, но увиденное в подъезде не идет у него из головы, и, в конце концов, он начинает вспоминать себя в нежном возрасте.
А он, надо сказать тот еще сорви голова был. То и дело козни строил взрослым. Одним словом, черте что вытворял. А пуще всего любил устраивать какой-никакой грохот. Технология-то проста.
В стрелянную гильзу от мелкашки счищают серу с головок спичек. Почему от малокалиберной винтовки гильзу? Так на другую спичек не напасешься. Когда та гильза наполнится не совсем до отказа, открытый край ее крепко накрепко пассатижами стискивается. Потом на выбор: заворачиваешь готовый снаряд в ватку, пропитанную керосином или какой-нибудь другой горючей жидкостью, пристраиваешь это в месте, где ходят люди, но в скрытом от их глаз месте и поджигаешь, а сам устраиваешься в сторонке и принимаешь независимый вид, мол, я не я и корова не моя. Ватка горит, гильза нагревается, а потом как бабахнет. Прохожие очень пугаются. Или еще хорошо на трамвайные рельсы эдакую штучку положить, а лучше несколько их. Вагоны наедут на них, и такая веселая пулеметная трель получается. Случалось, трамваи останавливались из-за этого, и вагоновожатые из них пулей выскакивали, посмотреть, что происходит.
«Да, - почесал у себя в затылке Иван Антонович, - нонешние, вроде как, миролюбивее будут. Не чета нам хулиганам. Ну, и ладно, все меньше головной боли от всякого рода ихних фантазий».
На том и конец истории, как встретились два поколения на, прямо скажем довольно-таки грязноватой, лестнице подъезда. Одна генерация жизненный путь уже заканчивать собралось, а другая по-новому его продолжать.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого,
шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали
всё пришедшее после.
Все мысли веков,
все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей,
все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек,
все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей
дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали
верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей
и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды
ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
От шарканья по снегу
сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной
снежной гряды
Всё время незримо
входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге,
чрез эту же местность
Шло несколько ангелов
в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя.
Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет,
как пылинки золы,
Последние звёзды
сметал с небосвода.
И только волхвов
из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий,
в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени,
словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках,
немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья,
смотрела звезда Рождества.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
