Что такое поэзия? Этого я не знаю. Но если бы я и знал… то не сумел бы выразить своего знания или, наконец, даже подобрав и сложив подходящие слова, все равно никем бы не был понят
Посвящается Лидии Христофоровне и Василию Трофимовичу Клешниным.
***
Середина 2000-х, лето, утро.
Дед Вася сидит в позе шлёпнувшегося на копчик ребёнка сидит посреди лужи у ворот. Рядом бабушка Лида. Мать-перемать на него.
— Ты зачем Коле денег дал? Знал же, что пропьёт!
Тут в разговор вступает соседка, щуплая баба Шура:
— Этот изверг нажрался, да всю ночь за мной с топором гонялся!
И несётся лупить деда веником. Тем временем, пышная, и, несмотря на годы, сильная, Лида встаёт между ними. Баба Шура вправо шагнёт, бабушка – вправо, баба Шура влево ступит, и бабушка туда же. Ругается на деда, на чём свет стоит, а бить не даёт.
— Знаешь же, что Колька все мозги уже пропил! Зачем давал?!
Шаг влево. Блокирование веником удара веника.
— Совсем из ума выжил? О чём думал?
Шаг вправо. Парирование удара рукой.
Подросток внучка наблюдает за происходящим из окна своей комнаты и улыбается: «А всё-таки они друг друга любят!»
***
Начало 1950-х, лето, день.
— Маш?
— Чего тебе?
— Машка, ну отвлекись ты на минутку. Разговор есть.
— Неужто снова пёс соседский наших курей погрыз?
— Да при чём тут эта кобелина тупая? Не о нём речь. Ты Ваську же помнишь?
— Это того что ли, который всё вокруг тебя вьётся, как у миски со сметаной?
— Ну да.
— Чуяло моё сердце, что всяко про кобелей разговор выйдет! И что он?
— Маш…
— Не уж обидел, Лид?
— Не. Ты ж меня знаешь, сама обижу, кого хошь.
— А что тогда?
— Маш, я замуж пойду.
— За кого? За него что ли?!
— Да.
— Лид, ты, конечно, сестра мне родная, и больше родни у меня нет, но ты чего, с дубу рухнула? Офицеру (!) отказала, а за этого старого бабника — замуж? Да и какой замуж? Он же женат уже, детей двое.
— Маш, люблю я его. Да и развестись он обещал. А офицеру тому только и надо было, чтобы я за его маменькой грязюку целыми днями вычищала.
— А тут, подумать, на подушечках белых лижнем пролёживать будешь дни, да вишенки с руки кушать?
— Маш…
— Не смеши мои тапочки! Не пущу я тебя за Ваську!
— Маш!
— Не перечь старшим! Кто тебе всю войну и за маму, и за папу был?
— Не смей мне про родителей заикаться! Я работала на тебя, спину не разгибала! А теперь я уже не девочка! Мне двадцать шесть!
— Двери все запру!
— Да хоть заколоти!
— А ну марш в свою комнату! Не пущу!
— Да хоть на цепь посади, всё одно сбегу!
На том Лида выбежала из кухни, и с такой силой хлопнула дверью своей комнаты, что стаканы на полках в другом углу дома зазвенели. А Маша чуть отдышалась, да пошла заперла сестру снаружи. После, чуть поразмыслив, для надёжности подпёрла ручку скамейкой.
Ночью к дому подъехала кибитка, тихонечко остановилась аккурат под окном спальни Лиды. И приняла пассажирку, выпрыгнувшую с узелком в руках. Кучер поинтересовался, удачно ли прошло приземление, после чего крикнул:
— Держись!
И погнал, что было мочи.
***
Середина 1990-х, восьмое мая, вечер.
— Ба?
— Да, внуч.
— А ты чего делаешь?
— Китель деду подшиваю.
— А что такое «кикель»?
— Китель – это такая форма у военных. Завтра праздник, ветеранов будут поздравлять, дедушка его наденет. Он же должен быть красивым на праздник?
— Ага… Ба?
— Да.
— А почему ты ему киктель подшиваешь, он что, сам не может?
— Он старый уже, криво у него получится.
— Ба, а ты – молодая?
— Я-то? Я всегда молодая, – рассмеялась Лида.
— Ба?
— Да.
— А ты же говорила, что дед не воевал?..
— Шутила я, внуча, воевал, ещё как. Он самолёты чинил под Ленинградом. На сломанных ведь самолётах даже лучшие лётчики далеко не улетят.
— Да, – задумалась девочка, — не улетят.
Потом опустила глаза в пол и робко спросила.
— Ба? А можно мне будет завтра с вами на праздник?
— А ты хочешь?
— Да.
— Там старики одни будут. Тебе не станет скучно?
— Не-а!
— Ну тогда можем все вместе пойти.
— Урааааа!!! – радостно забегала по комнате малышка, но через пару минут вернулась озадаченная и с серьёзным видом спросила.
— Ба?
— Да?
— А ты деда любишь? Ты на него вчера так кричала…
— Так как же не кричать, коли ведёт себя не по-человечески?!
— А всё-таки любишь?
Лида тяжело вздохнула, отложив на минуту шитьё.
— Ба?
— Что?
— А меня ты любишь?
— Ну, конечно, люблю!
— Даже когда не слушаюсь?
— Иди ко мне, – пригласила обняться бабушка, – я тебя всегда люблю!
— И когда ругаешься?
— И когда ругаюсь…
Девочка немного подумала и хитро хихикнула.
***
Конец 1960-х, поздняя осень, 4 утра.
В доме темно. Разговор шёпотом.
— Лид? А, Лид?
— Чего тебе?
— Как она?
— Спит. Не видишь, что ли?
— Хорошенькая какая!
— Да что ты в темноте-то разглядишь? Пошли на кухню лучше, завтрак тебе сделаю, на работу ведь скоро.
— А я уже поел. Давай здесь побудем.
— Ну, сиди. Я пока воды натаскаю.
— Да принёс я уже воды. И угля ведро.И дров наколол.
— Когда ж успел?
— А вот. Садись рядом. Вместе на дочку посмотрим.
— Хороша Лариска вышла!
— А ты боялась! «Старая», говорила, «старая», «сорок лет уж, в роддоме косо смотреть будут!». А во какую красавицу родила! Пущай ещё молодые так сподобятся!
Лида раскраснелась. Вася легонечко обнял её за талию. И поинтересовался.
— Борька с Лидкой малышку не обижают?
— Да что ты! Они на неё дышать боятся, мол, маленькая такая!
— Хорошо.
Помолчали.
— Лид?
— Ну?
— А, может, четвёртого заведём?
— Вась, да ты чего? Куда мне? Пятый десяток разменяла уж!
— Да ты и сейчас ещё – кровь с молоком!
— Ага. Кисель с простоквашей.
— Я в обед приду. Если что помочь надо – только скажи.
— Вась, да иди ж ты уже. Опоздаешь, – уворачиваясь от поцелуя спровадила его жена.
Когда осталась одна, прислушалась. В соседней комнате мирно сопели носики уже подросших старшего сына и средней дочери. Затем окинула взглядом кроватку, поправила одеялко, и усмехнулась про себя: «Кровь с молоком». И даже не заметила, как снова покраснела.
***
Середина 2000-х, зима, день.
— Ну и иди в свой стардом, скотина! Всю жизнь мне испортил! Катись кубырем к своим «женщинам»!
— А вот и пойду!
— Иди, иди! Посмотрим, кому ты там нужен будешь!
— Меня там женщина ждёт!
— Ага, кобелина! Разбежалась! Пенсию она твою ждёт, а не тебя. А пенсию у тебя там в два счёта отберут!
— С чего это?
— Да с того, кто тебя, идиота, будет даром-то кормить?
— ?
— Ну да! А ты думал придёшь, а там все на колени припадут: «Ой, Вася пришёл! Радость-то какая!»
— …
Дед открыл было рот, но тут же закрыл. И, прихрамывая, удалился в свою комнату.
— Бабушка?
— .
— А дед от нас правда уйдёт?
— Да пусть катится ко всем чертям собачьим! Без него спокойней дома дома будет.
Следующим утром дедушка Вася выходил из ворот с чемоданом в руках. Сборы были странные. Похожи на те, когда он уезжал в санаторий, только очень тихие. Все молчали. А движения бабушки Лиды были резкие и необыкновенно неловкие. На пороге она вручила деду пакет с только пожаренными пирожками с капустой. А потом долго сидела на лавочке, смотрела вслед.
Они остались одни. Семидесятивосьмилетняя бабушка и пятнадцатилетняя внучка. Чтобы не было скучно, занялись работой по дому. Всё вымыли, вычистили, наготовили еды. Внучка про деда молчала, а Лида сказала только одно.
— Ну и хорошо. Нервы никто трепать не будет теперь. Глядишь, ещё и поживу подольше.
— Ага! Тебе ещё правнуков надо посмотреть! – неловко вставила девушка.
— Ох, внуч, не спеши. Замуж – не напасть, кабы замужем не пропасть!
Больше они на эту тему не говорили. Пара дней прошли спокойно и временами даже весело. А потом случилось странное. В калитку постучали. Внучка выглянула из окна, и побежала к Лиде.
— Ба! Ба! Там… Там дед пришёл. С чемоданом…
Бабушка сделала вид, что расстроилась, но в глазах зажёгся огонёк. Пошла ворота отворять. Поругала, конечно, для приличия, а потом пошла тесто на пирожки ставить. И налепила ему больших-пребольшых. На пол-тарелки каждый.
Дедушка ел с большим удовольствием. И жаловался, что в стардоме очень плохо кормят.
***
2010-е.
Вот, сколько помню своих дедушку с бабушкой, они вечно спорили, вечно ругались. Ругались – ещё мягко сказано. Порой вся улица на ушах стояла. То дети их разнимали, то внуки.
В порыве ярости они осыпали друг друга такими оскорблениями да проклятиями, что порой уши в трубочку сворачивались и опадали.
В детстве я думала, что они друг друга ненавидят. Позже поняла, что два очень гордых человека не могут ни простить друг друга за накопившиеся за пятьдесят пять лет супружеской жизни обиды, ни, тем более, разлюбить. И сейчас мы, пятеро внуков и трое детей, приносим им цветы. Один букет на двоих.
Когда бабушки не стало, дед очень просил приберечь для него место рядом с ней. Целый год он как будто бы ждал, как будто готовился. Он, безумно любивший жизнь. Но, как оказалось, бабушку он всё-таки любил больше.
Теперь они лежат вместе. Под одним памятником, на котором отпечатана моя любимая фотография, где деда на подставку поставили (он был ниже ростом), а бабушка склонила голову на его плечо. Под фото высечены слова: «Нет, не ушли, а в детях повторились.»
И, если после жизни, что-то есть, то я уверена, что им там больше не о чем ни ругаться, ни спорить.
Прыжки во времени трудно сделать так, чтобы они мягко и естественно укладывались в читателя. В меня улеглись не сразу. Поначалу ситуации и диалоги показались вторичной театральщиной. Начиная с кителя - совсем другое дело, набрал силу рассказ.
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.