Она не ушла. Более того, она уселась на колченогую табуретку у входа, закинула ногу на ногу и принялась демонстративно разглядывать свои безупречно подпиленные ногти.
— «Брысь»? — переспросила она, даже не удостоив паяца взглядом. — Это всё, на что тебя хватило после тридцати минут напряжённого сопения над черновиком? Я ожидала чего-то более монументального. Ну, там, «изыди, чистый ангел, во тьму моих греховных подземелий» или хотя бы «уноси свои кеды, пока я не испортил тебе карму». А тут — «брысь». Ты бы ещё зашипел для верности.
Шут, всё ещё стоявший в позе трагического изгнанника с полуоткрытым ртом и картинно прижатой к груди рукой, медленно сдулся. Краешек смысла, по которому он только что так красиво брёл в своих мыслях, предательски осыпался прямо под ногами, как сухой штукатурный слой.
— Между прочим, это был драматический надрыв, — буркнул он, спешно пряча за спину исчерканный огрызок карандаша. — Момент высшего самоотречения. Я спасаю твою светлую душу от своего тлетворного влияния, неужели непонятно? Ты должна была разрыдаться, накинуть плащ и уйти в закат, оставив меня наедине с моим благородным страданием и пустой бутылкой дешёвого портвейна.
— Во-первых, портвейн ты вчера допил, — хладнокровно парировала она, поднявшись с табуретки и приближаясь к нему с грацией судебного пристава. — Во-вторых, плащ у меня светлый, а у тебя на крыльце вечно пыльно. В-третьих, если ты думаешь, что твоя самокритика освобождает тебя от мытья посуды, то твой «дрогнувший голос» сейчас дрогнет ещё раз, но уже от подзатыльника.
Смерд и мот попытался было вернуть лицу выражение экзистенциальной тоски, но взгляд упёрся в кастрюлю из-под вчерашней каши, сиротливо урчащую на плитке. Весь пафос моментальной катарсисной драмы разбился о суровую кухонную утилитарность.
— Ты не понимаешь, — предпринял он последнюю отчаянную попытку, отступая к углу. — Я же мот! Прожигатель жизни! Тупица, в конце концов! Сам про себя написал, чёрным по белому. Зачем тебе этот набор деструктивных качеств?
— Тупица — это точно, — согласилась она, забирая у него из-за спины обрубок карандаша и аккуратно укладывая его на полочку. — Но с хорошей рифмой. Ладно, скоморох, трагедия отменяется по техническим причинам. Марш на кухню, спаситель душ. Звезда нового счастья, может, ещё и не взошла, но чайник уже закипел.
Фантазии Вам не занимать!
Но и цинизма тоже. Этот стишок не подлежит потрошению - ни в моей душе, ни в жизни ЛГ.
Поэтому - адьюс!
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Доносились гудки
с отдаленной пристани.
Замутило дождями
Неба холодную просинь,
Мотыльки над водою,
усыпанной желтыми листьями,
Не мелькали уже — надвигалась осень...
Было тихо, и вдруг
будто где-то заплакали, —
Это ветер и сад.
Это ветер гонялся за листьями,
Городок засыпал,
и мигали бакены
Так печально в ту ночь у пристани.
У церковных берез,
почерневших от древности,
Мы прощались,
и пусть,
опьяняясь чинариком,
Кто-то в сумраке,
злой от обиды и ревности,
Все мешал нам тогда одиноким фонариком.
Пароход загудел,
возвещая отплытие вдаль!
Вновь прощались с тобой
У какой-то кирпичной оградины,
Не забыть, как матрос,
увеличивший нашу печаль,
– Проходите! — сказал.
– Проходите скорее, граждане! —
Я прошел. И тотчас,
всколыхнувши затопленный плес,
Пароход зашумел,
Напрягаясь, захлопал колесами...
Сколько лет пронеслось!
Сколько вьюг отсвистело и гроз!
Как ты, милая, там, за березами?
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.