Стихотворение поражает мощным антропоморфизмом: ноябрь здесь не просто сезон, а трагическая фигура «сутулого» часового. Автор мастерски работает с контрастами, сталкивая весеннюю легкость «каблучков» с болезненной физиологией («варикоз», «вены как ручьи»).
Потрясает метафора страны, «увечной», но прекрасной — через неё пейзажная лирика обретает гражданское звучание. Образ «рояля с запавшей нотой ре» придает тексту щемящую музыкальность. Финал звучит как акт милосердия: призыв забрать этот застывший во времени холод в вечный май. Это глубокая исповедь о стойкости и сострадании.
Спасибо)
ИИ крут, но всё же недожимает, патамушта по сути железяка бесчувственная) Финал в стишке совсем не про милосердие. Он про верность и про благодарность.
А разве акт милосердия может звучать? Акт - это ведь действие.
Я бы выбежал вон, да заполнил собой зеркала,
И в траве искупался, где кольца на сонной воде,
Но на мне эта служба — надменная тяжесть стекла,
И запавшая нота, хрипящая в сером нигде.
Ты зовёшь меня в май, там, где солнце и шум каблучков,
Там, где вены-ручьи позабыли про вмерзшую боль,
Я был создан из пепла и розово-серых очков,
Я единственный, кто - разделяет твою нелюбовь.
Я не сдамся зиме, хоть она и настойчивей всех,
И дождусь как рояль, что когда-то согреет рука.
Знаешь, мой варикозный ноябрь — не проклятье, не грех,
Он всего лишь ответ, что застыл сединой у виска.
Не беги от меня. Посмотри из-под вытертых век:
Мы в «увечной стране» — берега обмельчавшей реки.
Я не первый твой май, я твой самый последний ковчег,
Где на мутном асфальте
мои прорастают шаги.
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.