"Как уходили моряки в свободный верлибр,
возвращались
уходили снова -
их было не узнать,
они двух слов связать не могли,
не переплетя их морским узлом -
и те начинали орать:
изувеченные, перекрученные,
обессилившие, кровяные.
Сука, моряк, заебал.
Пиздуй глушить ром,
не суйся, а он
опять своё:
фор-бом-брамсель меняет на иисуса
и - сколько узлов выдаст судно,
в которое бог запряжён,
если верить
неистово,
знаешь?
А я это знаю.
Я плавал в свободный верлибр,
у блядской харибды
проплыл перед пастью,
нырнув в бочку с ромом -
другие от запаха сдохли.
Свободный верлибр.
Там сука вообще что угодно возможно -
команда наутро воскресла
и я порубил их в капусту,
включая иисуса -
бросал по кусочку на каждую милю за борт,
чтоб они не собрались опять воедино
в какую-нибудь злоебучую тварь.
Я вернулся, как кончился ром,
но я здесь не останусь -
в порту еще есть корабли
и один из них точно
как грёбанный камень на дно
уходит в свободный верлибр." / LunnayaZhelch/
Я не знаю правильно ли я поняла главный (и главный ли?) посыл в этом стихотворении. Но напишу, как поняла, и даже если не угадала, все равно мне кажется, что моя интерпретация может оказаться любопытной для кого-то.
Короче (склифосовский)), мне кажется, что речь здесь идёт о почти нечеловеческих трудностях написания стихов верлибром.
LunnayaZhelch (Александр Фральцов) восхитительно удачно подбирает метафорический образ для обозначения поэтов стремящих написать и(или) писавших когда либо верлибр; подобно морякам, влюбленным в морскую стихию (или по необходимости), отправляющимся в открытое (свободное) море, или уже вернувшимся из плавания на берег, поэты стремятся уйти в свободный верлибр (масло масляное, но здесь это даже хорошо (как по мне), ибо эмоционально).
Всё стихотворение стремится к выражению чистой, сильной эмоции и весьма острой реакции поэта, пишущего верлибр, которые, по мнению автора, сродни эмоциям и реакциям морского волка, просоленного открытым (свободным) морем, в отношении этого самого моря. В бешенный монолог моряка даже Иисус затесался среди матросской матерщины. Именно Иисус, а не другое божество, заметьте, и это, мне кажется очень значительная, не случайная деталь. Почему? Я бы высказала некие предположения, если бы была уверена, что правильно поняла основную метафору (смотри начало заметки), просто боюсь попасть впросак.
Да, вопросик к автору: может не стоит в коктейль из чистого рома кроме Иисуса добавлять харибду, ибо - анахронизм, ибо образ метафорического героя получился очень цельный, очень выразительный и поэтому мне кажется, что не стоит в моряка замешивать самого поэта, ибо поэт то знает харибду, а моряк то на самом деле мимо не проплывал, разве что он говорит в неком переносном смысле, но тогда этот моряк весьма образован и тогда цельность образа моряка нарушается. Кроме того я то вас знаю, а вот у иного читателя может сложиться нелестное впечатление, мол, автор валит всё в одну кучу. Хотя, моряк всё равно сразу вместо "море" говорит "верлибр" и смешение сразу происходит, но это почему то не напрягает. Короче, не знаю - это я просто высказала сомнение к размышлению.
Это стихотворение о творчестве? Я думаю, да. Многие поэты пишут много стихов и о своей поэтической кухне, и о творчестве вообще. Редко встретишь нечто оригинальное по этой теме. По-моему, Александр как раз написал такого рода весьма оригинальную и красивую вещицу. Я получила огромное удовольствие, прочтя стихотворение вслух и потому окончательно поняв, что это всё-таки НЕ верлибр, но очень, очень чудесное стихотворение.
---------------
Тогда, всё-таки, что же такое верлибр, к тому же ещё и свободный?
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
