Яндекс.Метрика
Яндекс цитирования
На главнуюОбратная связьКарта сайта
Сегодня
16 ноября 2018 г.

Нет никаких ключей от счастья. Дверь всегда открыта

(Мать Тереза)

«Прости за почерг...» (ikki)

 

Грусть по несобранным звездам

ИЗ ОБЗОРА «ГРУСТЬ ПО НЕСОБРАННЫМ ЗВЕЗДАМ... НОВЫЕ ИМЕНА НА «РЕШЕТО.РУ» 

«Баламут, бузотер, пародист и вообще мелкий пакостник», — так 7 ноября минувшего (2006-го, — В. В.) года представился решетянской общественности ikki. Перечисленные характеристики, возможно, действительно присущи ему в полной мере, однако, полагаю, являются далеко не самыми определяющими. Александр — это, прежде всего, очень общительная, обаятельная, склонная к экспериментаторству личность. Одиночество, влюбленность, память... его стихи всегда очень разные — он из тех, кто отзывается поэтической строчкой на все происходящее вокруг. Порой — печальной, порой — ироничной. Любит оборотки, пародии и подражания, причем последние в его исполнении являются таковыми только условно. 

ikki. Почти по Хармсу
(опубликовано 07.12.2006)
 
               «Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей.
              У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.
              Говорить он не мог, так как у него не было рта.
              <...>
              Уж лучше мы о нем не будем больше говорить»
                                                                                              Д. Хармс
 
Послушайте, братцы, я вижу:
По улице, полной бомжей,
Идет человек, рыжий-рыжий!
Без глаз, без волос, без ушей.
 
Безгласный, безногий, безрукий,
Без почек и без живота,
Безликий, но я столько муки
На лицах иных не видал...
 
И мы бы о нем промолчали,
Но видишь: идет по мосту,
Идет (!) воплощенье печали,
Сжимая в душе пустоту.
 
И, хоть он не видит, не слышит,
И сам он почти невидим,
Идет человек, рыжий-рыжий,
И правда идет рядом с ним. 

Особенность обороток ikki в том, что тема, заданная оригиналом (да простят меня авторы!), превращается в большинстве случаев в нечто вроде предисловия, эпиграфа с жирным многоточием на конце — ikki не столько развивает ее, сколько, расставляя недостающие акценты, доводит до драматургического совершенства. В общем, нечего слова переводить, просто сравним:

NunAmely. Они столкнулись в переулке...
 
Они столкнулись в переулке,
Горчила встреча словно кофе,
Внутри стучало... Яро, гулко...
Все тот же, незабвенный профиль...
 
Он бледный... Под глазами тени...
Она... С растерянным лицом...
Остановились... От волнений
Ей стало вдруг нехорошо...
 
Она, осев, глаза прикрыла...
А он исчез... И след простыл...
Она, поднявшись через силу,
Гадала:
Не был?
Или...
 
Был... 

ikki. Назавтра (на стих NunAmely «Они столкнулись в переулке...») 

по стенке сползая, успела подумать:
«а вдруг?..»,
но чувство шестое дало вдруг осечку,
и — мрак...
и тихо растаял, оставив на память
испуг,
не просто прохожий, не серое нечто,
а враг... 
 
 
ИЗДРАННОЕ

той, благодаря которой это стало необходимым и приобрело какой-никакой смысл :)

 
ТИРЛИМ-БОМ-БОМ
 
дяденька, дяденька, что вам не спится
в этот полуночный час?
и отчего на сгоревших ресницах
ваших слеза запеклась?
и отчего вы так сводите скулы,
словно стоите у стенки под дулом,
словно всё ждете и верите в чудо,
только оно не для вас.
 
дяденька, дяденька, экий вы глупый!
даже, простите, смешно.
тают сомнения, тают минуты,
даже рубцуется шов.
только забрать улетевшее слово
вы ведь не сможете, дяденька, снова.
что же вы смотрите, дядя, сурово?
это ведь нехорошо.
 
дяденька...
 
шепчут тихонечко губы
голос дрожит и срывается вниз...
 
мальчик, прости, только дядя не грубый,
это не просто минутный каприз.
дядя все взвесил, отмерил, отрезал,
пусть даже дядя немного нетрезвый,
но он не верит, малыш,
в то, что судьба еще раз улыбнется,
в то, что найдется местечко под Солнцем.
Нет, не найдется, шалишь!
 
лучше, малыш, ты беги к своей маме.
ведь твоя мамочка — самая-самая.
стой же! Тут дальше черта!!!
------------------------------------------------
здесь соловьи и цветы — в одну сторону,
а по другую — болота и вороны,
и вдалеке — чернота.
что-то там прячется, между туманами...
может быть... прячется самое-самое...
что ли сходить, посмотреть?
.......
черные вороны, перья взъерошены,
жадно клюют почерневшее крошево,
молча приветствуя смерть.
 
 
АГАСФЕР
 
Типично еврейская внешность
картавит слегка и дрожит.
Прожилками нервными вечность
цепляет за горькое «жид».
 
Не будет покоя до сдоху,
но тянется тенью за ним
какой-то чудак на Голгофе
и просит прощенья. Аминь.
 
 
АУДИЕНЦИЯ

На колени перед Господом встав,
я скажу ему, почти зарыдав:
«Ты прости меня, я старый дурак,
Но не верил я в Тебя никогда.

Мне хотелось бы поверить, проблем
было много, Ты ведь знаешь и Сам.
Ты ведь, вроде, всемогущий? Меж тем,
очень хитрый, посмотрю по глазам.

Я бы верил, мне ж не жалко: а вдруг?
Вдруг зачтется, когда время придет.
Только помнил, как погиб глупо друг,
И не верил я в Тебя, идиот...

Только видел я — убогих калек,
Только слышал — об убийствах детей,
И не верил, вот какой человек...
Если верил — разве ж только в чертей.

А теперь, вот, помер я, стало быть...
И, колени преклонив (надо так),
Мне за все Тебя охота простить,
Зарыдавши у Тебя на руках»
 

 В ПОЗЕ ЭМБРИОНА

в этом мире, с замками и феями,
троллями и орками, и даже
эльфами, все для меня похерено!
в самом деле, сколько не куражить...

и соседи пьют нектар как пиво —
на Олимпе, где-то недалече...
и дружки, нажрались, падлы, мирра,
и Эдем какой-то сукой мечен.

покрошу на них сухую булку,
слижет крошки вечность неумыто...
все растает, как весной Снегурка,
под дождем из пошлостей и быта.

и в вагине сциллово-харибдовой,
где шипит вселенная, как кобра,
я пристроюсь (пусть мне Зевс завидует!)
в позе эмбриона нерожденного.

не будите! ну вас нахрен, нимфы!
ну тошнит меня нектаром, верите?
не будите! пусь затихнет лихо,
в позе эмбриона — до бессмертия.


ДОЖДЬ...

край небес раскорябали ножницы.
от обиды по крыше шепча,
льется небо... приправой к бессонице...
и сливается в лужиц очках.

льется время... дождинками мелкими
тает ночь в сигаретном дыму.
память мечется маленькой белкою,
утекая навек в Колыму...

пятый час... чуть светлей или кажется?...
годы тучи закутали в мрак.
память ржавая рыжей красавицей
намокает на голых ветвях.

просто дождь...
просто грусть...
нервы-сволочи,
отсыревшие, тупо молчат.
не придешь...
ну и пусть...
многоточия
сыплет небо по лужам-очкам...

------
вспоминается в дождь нехорошее...
хоть умри...
просто глюк...
старый бзик...
не пришла... ну и что ж... дело прошлое...
года три...
я не сплю...
я привык...


КРОКОДИЛЬИ МЕЧТЫ

А хочешь,
Крокодилом неприрученным,
Слегка блестя под лунным светом кожей,
Я приползу к ногам твоим задумчиво,
И ты не оттолкнешь меня... Ты сможешь?...

И ночью,
Когда выпадет безумие,
Как зубы, расшатавшись от бессилия,
Мы будем отражениями лунными
Лить в вечность наши слезы крокодильи.

Но в точку
В декольте реки Оранжевой,
В лианах заплутав, сожмется тень моя.
Останется, чуть смятая и влажная,
Чешуйка кожи — мертвым привидением.

А впрочем,
Это глупо и безнравственно,
Не выплакать всей горечи о лете нам...
Я уползу. Прости меня, пожалуйста.
Не оттолкнула. Просто — не заметила.


МОЛОДИЛЬНЫЕ ЯБЛОКИ

Помню — был маленьким вовсе и верил в сказки
Быть хотел взрослым, и слыл во дворе тихоней...
Не сомневался: принцессы — всегда прекрасны..
Вроде бы, даже, хотел поразить дракона.

Помню, с фонариком под одеялом... не спится...
Дивная сказка — словно назло моменту.
Мамочка, я заболел! Да не гриппом — Принцем.
Принцем, который так любит свою планету...

Да, я наивный был... Как умеют лишь дети.
Помню: салют, красный галстук повязан гордо.
Много прошло с тех пор, и не лет — столетий
Что-то не нравится, зеркало, мне твоя морда...

Утро, станком по щеке проведу брезгливо,
Сыро в душе... Читаю — не верю Шварцу...
Крем для бритья превращает меня в мима,
Морщится мим, и становится вдруг старцем.

Вот и побрился... Зачем — непонятно... В угол
как за провинности, брошено вновь полотенце.
Помню... хоть смутно... вчера приходила подруга,
Помню, что просто лежали — сослался на сердце.

Что-то она приносила, в пакетике, помню...
Шаркая тапком дырявым, открыл холодильник...
И засмеялся... наивно... и стало огромным
счастье при виде двух яблочек молодильных.

Так что сейчас, полысевший, почти очкастый,
Нервно курю на балконе сырую осень...
Очень не хочется веру терять в сказки...
И неохота мне вновь становиться взрослым.


НЕНАВИСТЬ

Говорили — «заживет» (люди глупые),
Оказалось — ни черта! На-ка, выкуси!
В третьем Думе монитор пахнет трупами,
Только трупа твоего не предвидится.

Жму гашетку — шины в визг, юз по осени.
Керосин по венам, стук карбюратора.
Я живу теперь в глуши, за вопросами.
Ненавижу. Только мало приятного.

Сигарета ест глаза — а не плачется.
Что рыдать-то? Се ля ви. Тема прошлая.
Первачом лелею злобу, без закуси.
Все равно простила бы. Ты хорошая.

F-16 сиганет в небо свечкою,
«Ненавижу» — захрипит, брызнет стеклами.
Остается только жить — дело к вечеру.
Остается вспоминать. Где-то около.

Остается только ждать. В точку скукситься.
Ненавидеть — и любить. Одновременно.
И смотреться в монитор, как на улицу.
Ненавидеть и терпеть. Как беременный.

Рассмеяться — пьяный ведь. Слюни струпьями.
Жизнь уйдет, возненавидев сомнения.
В третьем Думе монитор пахнет трупами,
Моего там только нет. Это временно.

 

ПОЧТИ ПО ХАРМСУ

«Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей.
У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.
Говорить он не мог, так как у него не было рта.
<...>
Уж лучше мы о нем не будем больше говорить»
Д. Хармс

Послушайте, братцы, я вижу:
По улице, полной бомжей,
Идет человек, рыжий-рыжий!
Без глаз, без волос, без ушей.

Безгласный, безногий, безрукий,
Без почек и без живота,
Безликий, но я столько муки
На лицах иных не видал...

И мы бы о нем промолчали,
Но видишь: идет по мосту,
Идет (!) воплощенье печали,
Сжимая в душе пустоту.

И, хоть он не видит, не слышит,
И сам он почти невидим,
Идет человек, рыжий-рыжий,
И правда идет рядом с ним.


ПЬЕСА

в местном театре снова премьера:
новая пьеса,
автор-любитель, ну, как обычно,
зритель, держись...
как называется? шорох в партере...
«глупое сердце»...
впрочем, неважно, это о личном...
пьеса про жизнь

зал наполняется, зритель по лавкам,
строго по рангам,
нимбы и крылья — все в раздевалке,
чтоб не мешать.
гасится свет, занавес падает,
слышится танго...
ангелы смотрят жадными взглядами...
вот благодать.

где-то галерка шепчется тихо,
слышится смех:
«пьеса — отстой! неразбериха,
как и у всех.
автор — чудак, слишком бездарный,
в тридцать-то лет...
два — за идею, два — за сценарий,
кол — за сюжет».

«автора к зрителям» — топот по залу,
«это же порно!!!»
«тихо, Хранители»... Троица встала,
тушей бесформенной...
и, как отрезала, крошки стряхнув,
и пиво допив:
«автора — в ад, Ангела — в суд,
пьесу в архив...»


СЕРДЦЕ

черепов глазницы не заплачут,
в вишнях пластилиновых нет сока.
на блошином рынке время банчит
сердцем моим — старым, одиноким.

стартовой была цена полсотня,
а сегодня бы — продать за грошик.
только рынок опустел дремотно,
простынями снов укутав площадь.

непродажным оказалось сердце,
или все же — никому не нужным?
кровью алой, как чилийским перцем,
пряно-остро вылито наружу.

закрывается блошиный рынок, вечер
опускается на сумрачные лица.
время, осознав ошибки, лечит
черепов потухшие глазницы.

 

32-й ФЕВРАЛЬ (SE)

Февраль дождем стегал, как суку псарь.
Галдели растревоженные птицы...
Дворняжкой вшивой жаждала напиться
Из луж моя надежда, как и встарь.

И шла по следу раненых стихов,
Читала их, тревожа свои бельма...
Февраль стегал дождями так умело,
Как будто ими подводил итог.

И, в кровь изрезав старческую пасть,
Скуля по поэтическим предместьям,
Мечтала по-собачьи... Не о мести!
А лишь о том, чтоб там побегать всласть.

Но в луже слов на брошенном дворе,
Обгладывая кости многоточий,
Оскалившись, надежда сдохла ночью
В тридцать втором, дождливом, феврале.


ФОРТОЧКА

На форточке, распахнутой в туман,
гвоздями незабитыми щетинятся
осенний, неоконченный, роман
и поцелуи — горькие от примесей.

И я женат, и ты давно с другим,
и колют глаз, как мелкие иголочки,
романа неоконченного дым,
и гвозди, недоза'битые в форточке.

И, рано утром, выползя на свет,
пуская дым колечками зловонными,
я к форточке иду, ища ответ,
но смотрит, видно, дом — в другую сторону.

А где-то, в полуза'бытых краях,
на чьей-то деревянной, старой простыни,
распятый на заржавленных гвоздях,
роман наш истекает вечной осенью.

И вспомнить бы, вернуть все, но в туман
летит окурок вечного сомнения...
Давно женат... Ты тоже — не одна...
И поцелуи... горькие, осенние...


СТАРЫЙ МУЗЫКАНТ

В подземке, на станции с мраморным полом
Играл музыкант в догонялки с бедой.
Он зеброю-жизнью был исполосован,
Немного нетрезвый и, сильно — седой.

И старая скрипка в руках его тонких
Опять, как и прежде, плела кружева.
Молитвами старца, слезами ребенка
Печально в туманную юность звала.

А мимо него многоноговым стадом
Куда-то спешил многорукий народ.
И вот, к музыканту виляющим задом
Шальная какая-то девка идет.

И, крупной купюрой в прокуренных пальцах
Она поманила к себе старика.
Сказала: «Дедуля, сейчас иностранцы
Пойдут. Ты за бабки спляши гопака?»

На девушку глянул старик ясным взором
И молвил тихонько: «Барыш небольшой.
Не надо, родная, мне денег. Позора
Хочу избежать в догонялках с душой».


ТЕБЕ

когда, как кончиками пальцев,
к твоей душе, как к вазе хрупкой,
еще с мороза не остывшей,
заиндевевшей на ветру,
аппликатурою касаться
пытаюсь веной изогну'той,
я тихо-тихо, словно мышка,
стихи читаю поутру...

и, растопырясь пятичувством,
заправив осень в ингалятор,
пытаюсь выйти на пространство
твоей души, как пилигрим.
но ты уходишь... снова пусто,
и утешаясь: «значит, завтра»,
дышу, как осенью, лекарством,
и засыпаю вновь — один.


ВЕЧНАЯ ИСТОРИЯ

ища по жизни обходной маршрут,
он иногда сворачивал налево.
и вот на повороте встретил шут
судьбу свою под маской королевы.

и тени от свечей плясали брейк,
и дым витал, пастельный и печальный,
и голову кружил такой успех,
срывая кружева в алькове тайном.

и всё — благодаря, не вопреки:
и на постель натянутые нервы,
и страстный пыл натянут на колки
любви шута и подлой королевы.

и, скажем честно: эта «ночь без сна»
и «пять оргазмов»... автор не бездарен!
но все шаблоны по своим местам
давным-давно записаны в сценарий.

и всё — не вопреки, благодаря...
но тикает судьба, как старый счетчик,
весь пыл в обрывки пыльного старья
вдруг обратился парою пощечин...

а дальше?.. дальше вовсе скукота...
история банальна, скажем прямо.
помост, палач... и голова шута
скатилась в пыль под ноги Несмеяны.

а поутру служанка под откос
в ведре помойном выносила свечки.
история банальна, не вопрос...
и, вероятно, персонажи вечны.
 

ДОЛГОЖДАННОЕ ПИСЬМО

Это письмо, наверное, честное — самое первое. Все остальное — прихоти, ложь и самообман. Я ведь не знаю отчества. Впрочем, уже не хочется. Я заслужил, наверное, честный и чистый бан. Твой монолог был тягостен. Сможешь — прости, пожалуйста. Только я был неискренен (Боже, во нарвалась!) Хочешь — не верь. Пожалуйста! Я не взыскую жалости, и не желаю властвовать, и не приемлю власть.

Холодно, очень холодно. Дождик стучит над городом, словно природа плачется. Тоже мне, маскарад... Что послужило поводом? Знаешь — «не все то золото...», впрочем, ты не обманщица, веришь ведь всем подряд. Как корабли от пристани, где довелось нам выстоять, мы отойдем по разные стороны бытия. Сможешь — забудь, не стоит ведь, долго тебе пришлось терпеть. Только мы очень разные! Разные — ты и я.

Мне тяжело, но все-таки... Что-то мне шепчет — опыт ли, чувства ли, меркантильность ли, лень или глупый страх, что будет лучше — вычеркнуть. Нет, ничего нет личного. Нет, ничего нет лишнего. Но... будет лучше так. Сможешь — прости банальности. Полон я благодарности. Я от стыда краснею весь... только... молчу опять. Очень простая истина — трудно мне быть неискренним. Горько молчать и каяться. Врать, а потом страдать.

Впрочем, ведь ты наивная. Добрая, умная, милая... Пусть не во всем счастливая, только ведь счастье — есть. Кровь нулевого резуса, пьянство и бред по трезвости, это молчанье сутками, словно за что-то месть. Сможешь — прости обманщика. Только... в почтовом ящике письма твои и радуют, и причиняют боль... Пусть расставанье горькое. А я запью попойками. А ты забудь. Я падаю... я ведь картонный, Оль.


ЗАВТРА

неубитая собака,
завшивевшая бездомно,
слепо мечется от страха,
в этом городе огромном...
хочет выискать удачу
между улиц и машин.

как побитая собака,
(ни за что,.. а так — для злости)
я шатаюсь по театру
этой жизни, и подмостки,
извиваясь, страшно плачут,
как в ночи кричит баньши...

в переулках тает эхо,
затоптали след мальчишки,
и смеются: «вот потеха»,
и кидают голыши...

стынет пруд возле театра
незашитою прорехой...
неужели будет завтра
в этом городе больших?..


НАЗАВТРА

по стенке сползая, успела подумать:
«а вдруг?..»
но чувство шестое дало вдруг осечку,
и — мрак...
и тихо растаял, оставив на память
испуг,
не просто прохожий, не серое нечто,
а враг...

и каялась после, и кутала плечи
в свой стыд,
а утром назавтра, забросив все к черту,
она,
вернулась к подъезду, свидетелю встречи
двоих,
и чиркала спичкой, и плакала горько:
«ах, да...»

и, словно проснувшись, встряхнула кудрями:
«ну нет!»
и вышла наружу, а жадное пламя
в ответ
ярилось, гудело... сжигая обломки,
мосты...
ну в самом-то деле, немного неловко...
«эх, ты...»


ВОЗВРАЩЕНИЕ

я вернулся. такая вот, видишь ли, хрень...
все быльем поросло. из невидящих бельм
даже выползла капля и глухо ударилась в щели.

я вернулся. а здесь все не то и не так,
и к тебе снова ходит сосед. не мудак,
но почти. и все просит, болезный, то хлеба, то зрелищ.

я вернулся. а здесь и не пахнет жильем.
в подворотне опять поприжилось жулье,
и почтовые ящики снова горят пустотело.

я вернулся. мне некуда больше идти
сорок бед разминулись со мной по пути
не успеть, не догнать, да и, впрочем, уже надоело

я вернулся. такие вот, видишь, дела
да, я знаю, что ты терпеливо ждала
да теперь не уйду уж, чего там, родная, не бойся.

помотало немало... две тысячи лет...
что хотел-то сказать... пусть приходит сосед.
не мудак... это так я, сморозил... обычный пропойца.

                                                                 25.01.2008
 



1) «Прости за почерг...» (ikki)
2) ИЗДРАННОЕ
3) ВРЕМЯ СЕССИЙ
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
Поиск по сайту

Ристалище

Камертон